Ты ко мне вернешься точно

Но он не дышит, сердце не бьется

Кануло в бездну желанное солнце

Green Apelsin «Парфюмер»

      Хоть день рождения Верховного Судьи и считался в Фонтейне праздничным днём, для самого Нёвилетта в нем не было ничего особенного. Возможно, потому что он знал, что дата выдумана им же самим, возможно, потому что, в отличии от людей с их коротким веком, для бессмертного существа время превращается в тихий шелест страниц, так что нет смысла радоваться ещё одному прожитому году. Хотя когда-то был короткий миг, позволивший ему почувствовать то, что обычно ощущают люди, когда-то давно…       Погода видимо разделяла его чувства, ведь она была абсолютно такой же, как и всегда в Фонтейне – серое пасмурное небо, сквозь которое не пробивается ни лучика солнца. Говорят, когда-то дожди в Фонтейне были редкостью, но вот уже несколько десятков лет небо никогда не светлеет, а периодический моросящий дождь стал обыденностью. Нынешние дети с открытыми ртами слушают байки старшего поколения о залитых солнцем улочках и тёплом летнем бризе.       По-хорошему, нужно было освободить весь день и отправиться в деревню Меруси, проведать мелюзин, туда, где в теплой влажной пещере, можно было отдохнуть от посторонних запахов и шума. Но Нёвилетт не чувствовал в себе сил дарить этим прекрасным малышкам успокаивающую улыбку, а смущать их своим печальным лицом он не мог. Всё, что ему хотелось – это остаться в одиночестве и тишине. Суды в праздничные дни не проводили, поэтому, закончив с документами и распорядившись, чтобы секретарши дворца Мермония ответили на поздравительные карточки, к которым он даже не притронулся, Нёвилетт отправился домой.       Идя по широким городским улицам, Нёвилетт вдыхал противоречивую композицию, составляющую аромат города. Кур-де-Фонтейн - город, запертый сам в себе, окруженный кольцом неприступных стен, даже морской бриз еле-еле мог протиснуться между каменными блоками. От этого красивый город постепенно превращался в зловонную клоаку: затхлость воды и гниль плесни из Флёв-Сандр поднимались наверх, протискивались сквозь ливневые стоки в верхний город, где его пытались замаскировать цветами и деревьями. Однако, из-за этого город походил на больного, пытающегося спрятать запах гноящихся язв изысканными духами. Впрочем, привыкшая к театральным маскам публика, не видела в этом никакого лицемерия.       Для тонкого драконьего обоняния Нёвилетта не составляло труда разделить эту какофонию вони и благоухания на отдельные составляющие, но ему всегда больше нравилось именно их сочетание, оно в полной мере отражало все грани жизни города, вечную суету бесконечного потока людей. Город менялся и его запах вместе с ним. Хотя если закрыть глаза и задержать дыхание, то почти что можно почувствовать тот, старый Фонтейн: нагретый солнцем камень мостовых, свежесть травы, тепло только что испеченного хлеба и запах его мыла – самого простого, которым пользуются в тюрьме, но именно этот запах стал Нёвилетту дороже всех розовых и лавандовых отдушек.       Но приходится сделать вдох и наваждение уходит. Остается только влажная затхлость, сладковатая гниль опавших листьев и пряный шлейф рыбных потрохов. Холодные неприветливые улицы гонят прохожих скорее в дом.       Впрочем, там тоже не находится желанного тепла. В просторном и красивом особняке, как всегда темно и пусто. Две мелюзины, следившие за порядком отправились навестить сестер в деревне, так что хозяевами в доме остались идеальная чистота и звенящая тишина. Нёвилетт прошел в малую гостиную, сам развёл камин и остановился у окна. Тяжесть воспоминаний, которые он душил работой, нахлынула с новой силой. Заливистый смех, мягкие прикосновения, торт, почти целиком утыканный маленькими свечками, «извини, у меня закончилось место на сто восьмой»...       Нёвилетт быстрыми шагами прошёл в кабинет, где за дверцей находилось маленькое темное помещение, куда запрещалось входить даже мелюзинам. Около стены, под плотной тканью стоял портрет, когда-нибудь у него хватит воли открыть его и снова взглянуть на дорогое лицо, но не сегодня. Вместо этого он достает из сундука из редкой породы дерева коробку с сервизом и завернутую в бумагу куртку. Всё, чтобы сохранить вещи навсегда так, как они выглядели при нем.       Вернувшись в гостиную, Нёвилетт задергивает шторы и заваривает чай. Черный с бергамотом, его любимый. Он наливает чай в чашку, но не притрагивается к нему, а просто ставит на столик. Накинув куртку с мехом на плечи, Нёвилетт садится на диван и открывает небольшую коробочку. Внутри на бархатной подложке лежит хрустальный флакон, закованный в серебро. Сквозь маленькое окошко можно было увидеть чуть золотистую, идеально прозрачную жидкость без малейшего осадка.       Он знал, что человеческий век краток, но всё же надеялся, что судьба будет благосклонна к ним, дав больше времени. Увы, даже сильное тело герцога крепости Меропид не смогло долго выносить ужасные условия этого пристанища для изгнанных. Вечная сырость, промозглая затхлость и отсутствие солнечного света сделали своё страшное дело. Последние месяцы жизни Ризли провёл в этом самом особняке, куда Нёвилетт вытащил его чуть ли не силой, прикованным к кровати. Сам Нёвилетт оставался у постели больного, периодически выслушивая неутешительные речи врачей. В первый раз за много столетий он отдал свое сердце, и вот теперь этот человек тает на его глазах, как льдинка в ладонях, оставляя на пальцах лишь фантомный холод.       Нёвилетт зарылся лицом в изгиб чужой шеи. Тепло чужого тела и знакомый запах одновременно и успокаивали, и приносили нестерпимую боль. Вскоре это всё исчезнет, испарится утренней расой, оставив лишь угасающие воспоминания. И если любимое лицо навсегда останется с ним на роскошном портрете и на нескольких маленьких, но таких дорогих сердцу фотографиях, то как сохранить столь мимолётные вещи, как смех, тепло, запах?       И тут Нёвилетт вспомнил. Женщина, что сводила с ума весь Фонтейн своими духами, люди готовы были отдать своё состояние за один флакон. Как-то даже леди Фурина потащила его в её мастерскую и долго восхищалась её работами, но Нёвилетт видел в её глазах гения, которому уже давно невыносимо тесно в рамках цветов и пряностей. Быть может, она сможет найти способ не скрыть запах человека, а наоборот, запечатлеть его.       Когда через два месяца, Ризли подарил ему прощальный поцелуй и навсегда закрыл свои чистые голубые глаза, Нёвилетт пересилил свой порыв, прижаться к чужой груди и остаться так навсегда. Когда последний вздох растворился в тишине комнаты, он встал, и на негнущихся ногах вышел за дверь, где уже стояла Эмилия. Ведь главное условие было, что запах нужно собрать с ещё тёплого тела.       И вот теперь Нёвилетт держал в руках флакон с ароматом самого дорогого ему человека. Благоговейно, он откупорил крышечку и аккуратно поднёс его ближе к лицу. Вот оно, мускусное тепло кожи, белая амбра волос, мягкая острота пота, едва заметная травянистость лекарств и свежесть мыла. Мягкий мех куртки приятно щекотал щёку, где-то на периферии витал запах тёплого бергамотового чая.       Нёвилетт знал, что однажды это погубит его. Однажды, у него просто не хватит ни сил, ни желания сопротивляться коррозии, и безумие поглотит его целиком и полностью. Остаётся только посочувствовать жителям Фонтейна – их тогда ждет незавидная судьба.       Однако сейчас он почти чувствовал чужие крепкие объятия и просто не мог противостоять искушению. Его любимый, его Ризли вернулся к нему. Почему бы не пробыть в этом приятном сладком сне ещё какое-то время, наслаждаясь его присутствием.       В камине догорали поленья. За окном шёл дождь.       

День и ночь рассудок в клочья,

Ты ко мне вернёшься точно