Шрамы

“ — А откуда у тебя столько шрамов? — Хм? А, да так, на помню уже.» — Коротко отвечает Сенку на вопрос Кохаку, когда они идут вдоль реки. “ — Неужели у них нет каких-то историй или вроде того? — Да нет, шрамы как шрамы, ничего такого.» — Отмахивается от Рюсуя, полностью погружаясь в план корабля. Это сейчас точно важнее будет. “ — Я знаю только парочку шрамов от моих выстрелов. А остальные? — Да где-то поцарапался, где-то ударился. Не страшно.» — Уходит от ответа Ишигами. Стэнли хмыкает, но кивает, не навязываясь. У самого больше куда — и далеко не о каждом он готов рассказать. Только стоит тонким пальцами коснуться округлых шрамов на его плече, он вздрагивает и взгляд на него поднимает — Ген смотрит задумчиво и как-то меланхолично, покусывая внутреннюю часть губы. Долго так, разглядывает, поглаживает слегка, заставляя мурашки табуном пронестись по коже. Сенку тихо вздыхает. — Ибара? — Да, он. Отвечает на выдохе, веки прикрывает, расслабляясь в чужих руках. В комнате в какой-то момент становится холодно до ужаса, но чужие касания нежные согревают. Пальцы ведут ниже, останавливаясь на шраме на локте. — А это? — Еще с детства. Самодельная ракета взорвалась и в меня полетел кусок железки. — Ох… — осторожно опускаясь на колени, чтобы оказаться с Сенку, сидящем на кушетке, на одном уровне, Асагири чужую руку ближе к себе ведет и сам вперёд поддается — оставляет совсем невесомый поцелуй на шраме. Ишигами равно дышит, пока пальцы снова скользят ниже. И задерживаются на предплечье. Вздрагивает слегка, смотрит долго, почти испуганно — Сенку прекрасно понимает, почему, — это.? — Нет. Нет. — Сенку-чан, родной… — Все хорошо. Правда. Это действительно всего лишь дикое животное. Не помню, кто именно. Но это… не то, о чем ты подумал. Я клянусь. Я никогда не брался за лезвие. — Ты такой молодец… — потираясь щекой, шмыгая носом и ближе прижимаясь, почти ложась на чужие колени, — ты… я тобой восхищаюсь. Безумно сильно. Если это действительно не так, тогда… я безумно горжусь тобой. Взгляд — щемящей нежности полный, мягкий, влюбленный — поднимает. Сенку тихо всхлипывает, кончиками пальцев чужой щеки касаясь. Ген на нее внимание обращает, берёт в свои ладони осторожно, мягко, осматривая много-много мелких царапин и ожогов. — А это? — Когда я только проснулся. Все таки… я не настолько хорош в выживании. Пришлось много работать. Очень много. Но некоторые здесь ещё с детства, — тихий смешок самого учёного. Ген улыбается следом, — я всегда был гиперактивным ребенком. — Это приятные воспоминания? — Очень. Невероятные. Улыбка — шире. Ген каждый палец, каждую частичку огрубевшей кожи целует так нежно, как только может — едва губами касается, трется носом слегка, гладит кончиками пальцев. А затем, проводя по чужой щеке тыльной стороной ладони, долго-долго в чужие глаза рубиновые вглядывается, кончиками пальцев внезапно на совсем небольшой шрам натыкаясь. Заинтересованно глаза щурит, пока Сенку хихикает. — Это мне соседский кот в детстве оставил. Злой такой был, но я никак не отставал от него. Смешок — мягкий поцелуй на чужом виске. Ишигами довольно улыбается, до тех пор, пока пальцы загривка не касаются — он вздрагивает и шумно, для самого себя неожиданно, вздыхает. Пальцы останавливаются на шраме. Он отвечает ещё до того, как Асагири успевает спросить. — Тсукаса оставил. Я, кажется, рассказывал? — Да, помню. Он болит? — Нет, скорее просто… более чувствительный. Осторожнее. — Можно поцеловать? — Пожалуйста. Ген просьбе повинуется — сладко припадает губами к столь желанной шее, но целует так нежно, ласково, мягко — Сенку в его руках почти растворяется, обнимая за плечи и голову поднимает слегка. Так хорошо — кажется, что он во сне. Только вот в самом деле это просто чертовски прекрасная реальность. — Можно ниже? — Не спрашивай. Просто делай. Тебе можно все. Хитрая улыбка и тонкие пальчики уже умело расстегивают его одежду, скидывая на пол. Только отстраняется слегка, стягивая с себя фиолетовое хаори да на чужие плечи легко накидывая, не позволяя замерзнуть. И к телу льнет снова, касаясь шрамов — больших, старых, уже заживших, но выглядят болезненно так, что он не придвинуться ближе не может — целует, губами водит, пока Сенку дрожит легко, утыкаясь носом в чужую макушку и веки прикрывая. — Тоже чувствительные? — Не настолько. Просто я умираю даже когда ты просто касаешься меня, а здесь… Совершенно нежная, прекрасная — улыбка. Взгляд любви безграничной полный, касания, словно ещё легче, чем раньше — с ума сводят. Хочется больше, ещё, ещё и ещё — чтобы он не отстранялся ни на секунду. — Сенку-чан… — Да? — Откуда этот ожог? Сенку взгляд опускает — на собственный бок, потом на руку, где продолжение ожога красуется ярким пятном. Вздыхает тихо, чувствуя, как Ген осторожно, ненавязчиво за ладонь берет, сжимая поддерживающе. — Да так, химический. Пролил на себя кислоту. Ох и опасно это было. Зато с тех пор я куда аккуратнее отношусь ко всему этому. — Это же… Ох… — Ген ближе поддается, в ожог мягко утыкается лбом, тяжело вздыхая и чуть крепче чужую ладонь сжимая, — мне так жаль, Сенку-чан, это же так больно, я… я представить себе боюсь, что ты пережил… — Тише, — мягко ладонь на чужую щеку укладывая, приподнимает мягко, заглядывая в серо-голубые глазки, — ничего страшного, слышишь? Это было давно, я практически не помню, как это было. Ожог страшный, я знаю, но… это часть моего опыта. И я благодарен за это. — И вовсе он не страшный, — голос тихий, едва слышный. Сенку приходится чуть ближе поддаться, чтобы его расслышать, — это все, каждый твой шрам — частичка тебя. Твоей истории. Я… я люблю каждый из них, Сенку-чан. Теряясь — Ишигами забывает дышать. Задыхается, тонет, вглядывается в чужие радужки и улыбается одними только уголками губ. — Поцелуй меня. Повинуется — с готовностью припадает к чужим губам, целует долго, нежно, скользя ладонями по его бокам, оглаживая и обводя кончиками пальцев шрамы, ожоги — заставляя выгнуться в собственных руках. На животе несколько округлых шрамов от выстрелов — с ними Ген обходится особенно осторожно. Не такие давние, но уже зажившие, пусть и выглядят они особенно болезненно. Отстраняясь, он наклоняется, чтобы едва губами к ним прикоснуться, поцеловать ласково совсем, обвести языком, прикусить слегка кожу рядом — Сенку томно вздыхает и выгибается навстречу, ластится к касаниям и сам к чужой кофте тянется, расстегивая. Ген замирает на мгновение, взгляд на Ишигами поднимая. — Ты уверен.? — Нельзя? — Можно, просто… К себе на кровать притягивая за худое предплечье, Сенку мягко по чужой щеке ведёт, поглаживая и целуя в уголок губ. — Ты уже увидел все мои недостатки. Ты принял их, ты сказал, что любишь их. Я хочу сделать то же самое. Неуверенно кивая да взгляд опуская, Ген сам с себя верхнюю одежду мучительно медленно стягивает. Обнимает себя за плечи да глаза все еще не поднимая, лишь в комочек сжимаясь боязливо. Ишигами его приобнимает нежно да по спине поглаживает медленно. Ген худой — его ребра можно было пересчитать, даже не разглядывая особо. Сенку его ласково по бокам гладит, целуя куда-то в плечо. — Анорексия.? — Когда-то, ещё с детства. С тех пор приходится внимательно следить за своим питанием и весом. — Расскажешь? — Особо и нечего, — утыкаясь носом в чужое плечо и прижимаясь к его груди, Асагири веки прикрывает и тихо вздыхает, — я наказывал себя голодом. А родители на это особо внимания не обращали. Шёпот — ломаный, болезненный. Крепче к себе, аккуратно, словно боясь сломать, прижимая, Ишигами его по волосам успокаивающе гладит, — Ген… — Все хорошо. Это в прошлом. Я… я стараюсь следить за этим. Пусть иногда и тянет, но… я стараюсь. Правда. — Ты молодец. Огромный молодец, — осторожно отстраняясь и кончиками пальцев по чужой щеке проводя, Сенку в чужие глазки заглядывает, — стоит пока остановиться? — Нет, все хорошо. Продолжай. Сенку продолжает. Взгляд к чужой шее опускает и тут же замирает, касаясь ее одними только кончиками пальцев. Порезы тонкие, крохотные совсем, но ощутимые. И по плечах, руках, предплечьях, боках, ниже — все больше и больше. Старые, почти сошедшие, едва заметные. Некоторые ещё видны хорошо, красноватые слегка. А некоторые… — Ген, когда? — Пара месяцев. — Почему? — Ты тогда на луну улетел, — опуская взгляд стыдливо, впиваясь ногтями в собственные колени — Сенку их осторожно перехватывает и мягко в своих ладонях сжимает, — я так сильно волновался за тебя. И винил себя, что никак помочь не могу. — Дурашка, — Сенку улыбается грустно и ладонь на чужую щеку укладывает, — тебе же и не нужно было помогать. Мне достаточно того, что ты просто рядом. И все. — Сенку-чан… — Тшш, — у уголок губ целуя, Сенку мягко на кровать возлюбленного толкает, принимаясь каждый шрам, каждую царапинку выцеловывать, гладить кончиками пальцев, слушая тихие вздохи томные человека под ним, — сколько же в них боли… — Я просто был очень слабым. И сейчас такой же. — Не правда. Если бы ты был слабым, тебя бы здесь не было. А так… ты очень сильный. Очень-очень. Я горжусь тобой. Тихонький всхлип. Сенку пальцем на его руке звёздочки вырисовывает, целует ласково совсем, нежно, заставляя Гена буквально задыхаться в его руках. Мягко обнять его за шею, ближе прильнув, спрятать лицо в чужом изгибе шеи, пока Ишигами продолжает его кожу ласкать, скользя от ключиц ниже, к самой груди, затем торсу — обводя шрам побольше. — Магма? — Да, он. — Я помню тот день. — Тогда мы впервые сблизились, да? — Да… На выдохе, томно, когда Сенку губами шрама касается. Всхлипывает тихо совсем и тонет в касаниях, чувствах, почти плачет — от этого прекрасного чувства любви и жара внутри. Выгнуться навстречу, поддаться ближе, уложить ладонь на чужую щеку и притянуть к себе ближе, цепляя чужие губы своими. И в поцелуй тихо простонать, когда чужие руки его от остатков одежды избавляют, скользят по телу сладко — и Ген тем самым отвечает. Ближе, жарче, ещё нежнее, погружаясь в течение наслаждения и полностью забываясь. Нависая сверху над разнеженным телом и целуя снова, ещё и ещё, пока губы не начнут гореть так же, как и все тело. И к самому ушку наклоняясь, движений не прерывая, он томно шепчет сладкое «Я люблю тебя», в ответ лишь чужие полустоны-полувздохи ловя.