Кобальт

Конец ноября. И подумать не мог, что буду так зацикливаться на каких-то датах, если бы не наша встреча. Многолюдные запорошенные снегом улицы. Старался проскакивать меж шумными группами, обгоняя их всякий раз, как те начинали дурачиться. Поправив наушники, вновь ускоряю шаг и, придерживая рядом с собой книгу, увиливаю к закрытой двери. Звон входного колокольчика залил порог книжной лавки. Аккуратно встряхиваю волосами, не желая оставлять на тех снег, и подхожу к продавцу. Девушка за кассой как всегда занималась рабочими делами, дружелюбно здороваясь с каждым зашедшим. Оставив коробку с пластинками, та поднимается и одаривает меня доброй улыбкой. — Добрый вечер, — её голос завсегда казался мне безмерно оптимистичным и звонким, но хуже от этого не становился. — Добрый, — кратко отвечаю в унисон с приветливой улыбкой. И всё бы казалось мне в этом дне обычным, если бы не ты. Как уготовленный сюжетно-важный элемент для героя, испускал неуловимое сияние, которое мог разглядеть лишь я. Словно сама судьба вела меня после работы в это место без надобности лишь для того, чтобы мы наконец встретились. Ты стоял рядом с приземистым столом художественных изданий, оглядывая ряды антиутопий. Эти пшеничные пряди, впитывающие свет приглушенных прожекторов по всему периметру потолка, излучали манящее сияние, а на их фоне выделялся тёмно-синий шарф. Не задумываясь шел навстречу, словно завороженный. Глаза скользили по твоему скромному силуэту. Мне не было дозволено видеть лицо, скрывающееся за прядями вальяжно заплетенных волос, украшенных ярко-бордовыми заколками, но даже так я питал к тебе особый интерес. Не знаю, чем это объяснить, мне просто хотелось подойти ближе. Из под пальто цвета мокко выглядывали рукава хлопковой рубашки. «Вероятно, он на машине», подумал про себя, учитывая, что одним лишь тонким шарфом ты не согреешься в такую прохладу. Замотался так, прикрывая подбородок. Встав напротив тебя, без усердия делаю вид, будто интересуюсь фантастикой. Руки расслабленно скользят по корешкам, оглядывая авторов. Эти секунды уделяю рассмотрению твоего лица. Ты сразу показался мне постарше. Терракотовый взгляд мягко оседал на экземплярах, которые ты взволнованно брал в руки. Так и не узнал, искал ли ты что-то конкретное, или просто интересовался тем, что было в наличии. Последовал тихий смешок. Я отвёл взгляд. — Битники огорчили, решили попробовать фэнтези? Твой голос… Смущенно поправляю под рукой принесенную с собой книгу, которая выдала меня с потрохами, и непринужденно улыбаюсь. Давно ли румянец украшал мои щеки? — Вы проницательны, — отвечаю вполголоса, встречаясь с тобой глазами. Ты посмеялся, одарив меня своей лучистой улыбкой, а после отдал всё своё внимание мне. С того момента всё и началось. Вспоминаю, как мы сразу после этого отправились в кофейню поблизости. Твой выбор пал на какао, а я по привычке взял миндальный раф. Сидели рядом с бесшовными окнами, изредка поглядывая на темные улицы заснеженного Гамбурга. В этом году безумно много снега. Ты сидел напротив. Сняв своё пальто так и остался в синем шарфе, что так лениво был обмотан вокруг шеи. Какао не пил, лишь грел о него руки. — Горячий? — Люблю остывший, — кратко, а после подпираешь щеку рукой и смотришь прямо на меня. Твоё имя я сразу запомнил. Здесь было тихо. Помимо нас занято всего два столика, а персонал едва слышно хлопотал за стойкой, дополняя витрину десертами. — Любишь сладкое? — сегодня я слишком любознательный. — Очень, — лёгкое касание, которое заставляет мою руку вздрогнуть, а после накрыть твою сверху, чувствуя тепло тонких пальцев, — Какой ты на вкус? Ты казался мне совершенно нереальным. Выдумкой, что так глубоко засела в недрах мыслей, успокаивая сердце и душу. Будил все давно заснувшие чувства, тесно переплетенные с эмоциями. Книжный, чувственный, настоящий; хоть первое и последнее никак не пересекаются меж собой, являясь абсолютными параллелями. Я проводил с тобой бесчисленные ночи, утопая в жаре тела и нежности каждого касания. Губы, что так привычно изгибались в ласковой улыбке, опаляли мои, одаривая любовью каждый дюйм доступной кожи. А для тебя я был весь, целиком и полностью. Поцелуи, исцеляющие голову от дурных мыслей, объятия, что так глубоко заносили в тело спокойствие. Постепенно ты начал заменять мне мир. Вся вселенская необъятность сумела уместиться лишь в одном тебе. Какая щедрость, уготовленная лишь для моих рук и глаз. — Тебе прохладно? — следует очередной глоток горячего кофе. В ответ получаю твой актерский взмах бровью. — Могу ошибаться, но возможно тебе будет не очень удобно пить с повязанным шарфом, — а в лоб прилетает очередной тихий смешок. — Он тебя напрягает? — Синий тебе к лицу. — Это кобальт. Кобальт. Тебе, как человеку, полностью отдавшему своё сердце искусству, палитра ясна и понятна, а я тогда не понял, какое отношение имеет жизненно важный микроэлемент из состава кобаламина к вязаному изделию. В смятении перепроверял в голове заученную когда-то информацию из справочника по биологии, и не нашёл ничего лучше, чем выпалить ежедневную потребность человека в миллиграммах. В ответ опять услышал твой тихий смешок. До сих пор надеюсь, что он был задействован в качестве твоего незнания, а не безобидного намека на мою ошибку. — Такой замечательный. Слова, что навсегда застыли в черепной коробке. Ты до сих пор часто их произносишь в моменты, когда я дурачусь, когда вымотан или когда безмерно нуждаюсь в твоём присутствии. «Замечательный». Слово, которое, как мне казалось, мне совершенно не подходит. Серый, молчаливый, задумчивый. Но ты не согласен с этим. Всякий раз обхватывая моё лицо своими ладонями и хаотично его расцеловывая, ты без умолку вторил, насколько я был чудесным. И я верил. Верил тебе, потому что только твоим словам не требовалось подтверждения и фактов. Ты - моя истина. И до сих пор ею являешься. Чувственность каждого вздоха, ощутимо соприкоснувшегося с моими запястьями, когда ты лежал у меня на груди и слушал чтение вслух. Я был плох в этом и достаточно часто выдерживал паузы, но ты не жаловался. Ютился со мной под пледом, вдыхая аромат цветочного чая и грея о него руки. — Ну просто чай не весело, — говорил о чем-то вкусном, а по итогу мы занимались любовью. Такие вечера быстро вошли в привычку, от чего мы начали называть это вечерними ласками. Приглушенный свет, фоновая музыка и твои тихие смешки под мои неправильно произнесенные буквы. Я не был против, хоть и скрывал пунцовое смущение в минуты твоего зрительного отсутствия. Твоё тело было невесомым. Сидел, закрыв глаза и утопая в мыслях, слушал мои сбитые речи по работе, а после расцеловывал каждую родинку, украшавшую моё тело. Считал их. Я прав? Тебе нравилось выводить из этих сплетений что-то своё, вырисовывая созвездия и доводя меня до сбитых вздохов. Даже когда ты заигрывался, искусывая уже полностью твоё тело, то я всё равно позволял тебе продолжать оставлять на мне свои следы. Мне хотелось полностью покрыться твоими метками, пропитать ими каждый капилляр и раствориться. В тебе. Первый визит к тебе домой. Не помню абсолютно ничего, кроме как трёх кошек, что так бессовестно наводили шум во время наших нежностей. Ты ласково называл их «мои дети», а я лишь посмеивался, понимая, насколько твоя натура заботлива. Ты ничуть не изменился, всё тот же искренний, живой, чувственный. Мне до безумия нравится, как ты выглядишь в очках. Носишь их в исключительных случаях, заплетая волосы в ленивую косичку. Перед глазами до сих пор твой пылающий образ, когда я снял их и углубил тебя в поцелуй, отвлекая от работы. Перебирал в пальцах твои пряди, пока ты мирно посапывал у меня на груди. Поправлял одеяло, лишь бы не замерз. Но моего тепла тебе хватит на всю зиму и оставшуюся жизнь, в этом я тебе клянусь. Трудоголик. Самоотверженность и отвага явно сопутствовали тебе всё то время, пока ты дышишь. Мне нет причин осуждать тебя за то, как ты изнемогал своё тело. Это твой выбор, от чего теперь мой выбор падает на заботу. Твои запястья я берег как зеницу ока. Рассказал мне лишь через время, что страдаешь карпальным синдромом. Ты бы знал, как раз за разом я старался успеть освободить от лишнего твои прекрасные руки, лишь бы не ощущать порванную боль в твоих запястьях. Поцелуи стали неотъемлемой процедурой, которой я разгружаю твоё бремя. Губы оседают на кончике, переходят по фаланге ниже, к костяшке, спускаются и скользят постепенно к локтям, а после ты не сдерживаешься и заключаешь меня в свои объятия. Ты безнадежный романтик, каких только поискать. Я помню наше первое свидание. То самое, когда после бодрой ночи мне нужно было ехать на учёбу, а тебе вставать на работу. Всё таки наша разница в возрасте меня сильно забавила. В двадцать лет сумел встретить тебя, такого манящего и желанного, который в свои двадцать восемь обзывается пенсией и любит округлять возраст до сорока. В моих глазах ты всегда цветешь как красная камелия, что так лениво раскрывает лепестки на фоне спящего сада. Помню, как вдохновлял тебя на творчество, зажигая по новому и без того ослепительный взгляд. Ты вёл в голове список и желал меня полностью, держа при себе мысли, что я идеальный. Но идеальным я не был. И ты понимал это. Понимал, но всё равно находил меня лучшим. Это безмерно грело сердце, а после и руки, которые опаляли твои горячие ладони. Мои всегда были холодными, какими бы не были условия, но тебе они нравились. Усладой было прийти домой и утонуть в жаре твоей чувственности. Я так юн, но так счастлив быть рядом. Это не передать словами. Я люблю твою невинную натуру. Моменты, когда ты от смущения отворачиваешь лицо, прикрывая то рукой, а после тяжело дышишь на мою прямолинейную пошлость. Высшая степень наслаждения. И зная это, ты злился на меня. Да так злился, что после сам подхватывал настрой и уводил меня под одеяло. Ты великолепен в этом. Однозначно. Настолько лакомый, что всякий раз слыша стоном своё имя, моё сердце безвозвратно падает вниз. Сводишь меня с ума. А я только и рад быть повёрнутым на тебе. Разбиваться, словно о рифы, когда сдавленные вздохи устремлены прямо на ухо, а ты вжимаешься в моё тело и кусаешь мочку от удовольствия. И как тут не свихнуться… Ты - моя бесценная правда и глубокий оазис надежды. Надежды на то, что всё действительно было не зря и в подарок я встречаю тебя. Как ощущаются всплески эндорфина? Не знал этого до тех пор, пока не услышал твой искренний смех. Такой чарующий и… ах, что ты со мной сделал, Кавех… я до смерти влюблен. В твою манеру надувать губы, рисовать до ночи, названивать по сотне раз, если я выбиваюсь из привычного графика и опаздываю к тебе, домой. К нам. В твои попытки загнать меня пораньше спать и даже в то, как ты наигранно скрещиваешь на груди руки в знак несогласия. Ты без ума от моих влажных поцелуев, падая с головой в этот тягучий омут и отдавая себя на растерзание. Ты ненавидишь контроль, но мне позволяешь держать ситуацию. Ты сторонишься образа пассии, но отдаешь мне право любить тебя так, как привык любить ты. Это ли не то, что люди называют связью? Беспробудно в тебе. Для полноты не хватает лишь алой ленты на твоих запястьях, чтобы сполна насладиться видом подарка, уготовленного судьбой. А ты и правда чудесный, Кавех, самый чудесный из всех, кого я успел повстречать и ещё встречу. Тяжело тебе далось это письмо? Уверен, ты читал его с особой осторожностью, остерегаясь внезапного намека на то, что это читать нельзя. Твоё уважение личных границ меня тронуло ещё в нашу первую встречу, когда ты так невинно извинялся за своё беспокойство. Но это тебе. Письмо, длиною всего в пару страниц, лежащее поверх букета эустом. Знаю, ты не любишь цветы, но я подумал, что сейчас будет не в оскорбление подарить тебе именно их. Всё-таки не зря сохранил ту синюю ленту с одного из наших первых свиданий. Оно действительно вышло чудесным, как и все остальные, где мы были вместе. Ты… безмерно мне дорог. Как и я тебе, знаю. Чувствую. И кстати… это был кобальт.