Κύριε ἐλέησον

      — Чё? Не клюёт как-то, да? — Алябьев В. В. строил участливое, сопереживающее лицо и наклонялся поближе, всматриваясь в идеально ровную речную гладь. Можно было бы и обхохотаться, но то была последняя капля. Денис тут же подскочил, мелко раскачивая лодку (они — Хозяин и он сам — относились, так скажем, не к одной и той же весовой категории, и потому даже при всём желании перевернуть хлипкую деревяшку у Титова это не получилось бы), взревел бешеное «Сука!» и швырнул сраную удочку куда подальше. Несчастная лишь жалко шлёпнулась о поверхность — и это была единственная вещь, спровоцировавшая круги на воде. То есть не рыба. И не клюющий вниз поплавок. А выброшенная за пределы деревяшки-Титаника удочка.       — Заебало! — в том же взбешённом тоне сообщил Титов, разворачиваясь, снова покачивая лодчонку своими телодвижениями, и уставился злыми чёрными зенками на любителя речки, удочек и разнообразной рыбятины. — Обратно меня вези!  Да, не любила его рыбалка. Сколько бы этот бедняга ни пытался добиться её расположения, как бы ни силился держать рот закрытым, как бы ни старался обратить внимание удачи на себя, у него ни хрена не получалось. Наверное, для Дениса это являлось не меньшим потрясением, чем то чудо, которое сотворил с ним Хозяин: посмотрите-ка, а у самого Титова, облизанного Москвой с головы до ног, что-то не клеилось, и только подумайте — какая-то рыбалка! Позор, позор, курам на смех (и рыбам, кстати, тоже).  Алябьев хохотнул, очевидно сдерживая полноценный взрыв хриплого смеха. Мысленно добавил: «Будьте добры», — и после этого сдерживаться стало чуть-чуть труднее. Психующий Дениска — вот, что веселило его откровенно уставшее, бессмертное, повидавшее без преувеличений всё на свете существо.       — Может быть, ещё какие пожелания будут? — и потому назюкивать его личное олицетворение истерики всегда хотелось особенно остро. КВН рядом не стоял, Масляковых на мыло — тут у Титова жопа от злости заканчивается, все сюда.       — Я щас нырну, нахуй, ты чё думаешь? Мне же не сложно, — еле заметно сотрясаясь от переполняющего бешенства, пригрозил Денис. — Если ты меня на берег не вернёшь — пиздец твоей рыбалке, ты меня понял? Я рыбу твою к хуям всю распугаю. Сапог достанешь, а не карася, понял? Хуй тебе, а не карась, — и с каждым словом это — ну и гражданин Титов на правах инициатора заодно — становилось всё смешнее и смешнее.       — Ну-ну-ну, — и если Дениса колотило от сумасшедших порывов гнева человеческого, то его бессменное начальство — от разрастающегося смеха. Но он держался. Старался, — это кто тут такой злой и страшный? — выпучив пальцами «козу», взрослый мужик подобрался рукой к, судя по поведению, смертельно опасно настроенному тинейджеру. — Злой и страшный в бабской шубе. Когда «коза» легонько врезалась в чужой живот, раздался звонкий шлепок — это злой и страшный в бабской шубе отшвырнул от себя здоровенную ручищу. А потом злостно, обиженно, абсолютно точно по-тинейджерски разозлённо взвыл-замычал-зарычал. Истерики других форматов ему всё равно позволены не были, и кулаками махать ему запрещалось. Да и хватило бы смелости? Хозяин был уверен, наверное, не меньше самого Дениса: нет.       — Я тебя предупреждал, хрыч старый, — тыча пальцем, прошипел Титов, когда его взрыв эмоций слегка попустился. В следующую секунду шуба слетела с заострившихся плеч, а её носитель сиганул за борт. Гадкие брызги попали на лысую макушку, очки, лицо, грудь — они оказались везде. И не то чтобы это было приятно.       — И был таков, — смиряя раздражение, вздыхая, пробормотал Хозяин себе под нос. С рыбалкой было покончено: Титов не совсем плыл, не совсем барахтался, но добирался до берега с чудовищным шумом и такими же брызгами. Можно было б грести в том же направлении — надо сказать, в единственном из возможных, других вариантов-то и не было с этими заросшими всей травой на свете берегами, — по пути зацепить промокшего щенка за шкирку и забросить в лодку. Но Хозяин, хотя и любил эти сцены демонстрации характера (читайте: наглости, борзости и своеобразной очаровательной тупости пополам с упрямством), такое всё же не поощрял. А потому дождался, пока запыхавшийся Денис выкарабкается на бережок, мерно подгрёб следом за считанные минуты и подобрал свою тушу уже там. Она всё ещё злилась, валяясь на песке в жалких попытках отдышаться, и сперва даже брыкалась, — «Отвали! Я сам! Руки убери!» — но в итоге всё равно оказалась схвачена и в принудительном порядке поставлена на подкашивающиеся от усталости ноги.       — Всё, шапито, домой.       — Нахер пошёл! — звучало уже даже совсем по-родному. Но за такое Хозяин тоже наказывал (даже если это было забавно).       — Получишь, мальчишка, — как само собой разумеющееся, продекламировал В. В.

***

Ну, так вот вышло как-то. Само собой. Чудо — оно и случилось тогда, там, в этой жопе мира. То есть в монастыре — просто Денис как не верил, так и не поверил. По крайней мере в Бога. В пресловутый «авось» верилось куда сильнее, чем в Господа, который, сука, не услышал ни одной молитвы, ни просьбочки не услыхал, сидя там, на своих охуительных облаках — или где он там кантовался?  Хозяин тут вот, рядом кантовался. И давал праведных подзатыльников, возмущённо хмурясь и пуча глаза за своими толстенными стёклами, когда слышал оборзевшие чужие мысли.       — За языком следи, ты, щенок. Кантуешься тут только ты. Как говно в проруби.  Да, господин В. В. промышлял некими телепатическими фокусами. Денис не знал: его мысли всегда в лысой башке слышались, как музыка из надетых наушников, или выборочно — только самые остренькие? — но был уверен и даже научен: иногда за языком нужно следить даже там, в голове.       — Да я ж не осуждаю, — вредно фырчал в ответ Титов, потирая патлатый затылок: рука хозяйская тяжёлой была, хлестала нормально.        — Ещё б осуждал. Забыл, чё ли, кому и за что обязан? — ругался В. В. Не любил, когда его не уважали. Позволял такое только тогда, когда опарышей своих негде было выращивать, и только тем, в ком они потом будут противно извиваться. Человечишка порычит, позубоскалит, полает, а потом голова с плеч. И всем заебись: кто хотел — поскандалил (и доскандалился), кто не очень — с новенькой башкой в лесу скрылся, а потом устроил себе шикарную рыбалку (которую Титов всё ещё в рот ебал).       — Кто старое помянет, — придуривался Денис, — тому глаз сам знаешь чё, — порой «авось» прокатывал и тут: иногда от кое-чьего гнева можно было даже отшутиться. Если повезёт и если у него настроение хорошее.       — А кто забудет, — хищно улыбаясь, подхватывал Хозяин; повезло таки, — тому оба сам знаешь на чё натянут.  Иногда они пересекались в своих разношёрстных и зачастую несовпадающих моментах подтрунивания друг над другом. Денис знал: по краю ходил, — но всегда позволял себе лишнего. Без зазрения совести. Желания язвить в нём всегда было больше, чем чего-либо другого, если не брать в расчёт гордость («Гордыню», — поправлял Сонькин тоненький, блеющий голосок глубоко в мыслях. «Отъебись, святоша», — думал в ответ Денис, прогоняя муки совести от себя подальше). Он знал: Хозяин это понимал. И принимал. А если бы не принимал, так, наверное, Денис был бы уже без головы на плечах. Она бы уже болталась на какой-нибудь ветке, в мешке, серыми щеками соприкасаясь с чьей-нибудь макушкой, а носом сталкиваясь с чьим-то перекошенным ртом. Смерть — это всегда некрасиво. И нихуя не романтично. Но если выражаться точнее и честнее, Хозяин просто позволял Денису позволять себе лишнего. Титов это знал, то есть знал, что это — истина, а всё остальное — всего лишь домыслы-развлекаловки. Такими люди себя развлекают, когда им заняться нечем. Додумывают, сочиняют, потому что делать больше нехуй. Он таким раньше не занимался. На это не было времени: Москва, дела, «ТруТок», встречи, и это ещё лицо всегда надо было держать, дебилов с их дебильными предложениями вежливо (но чаще — не особенно) слать. А в Топях времени было много. Если выражаться точнее и честнее, в Топях времени было просто дохуя.  И они так развлекались. Зная, что так можно скоротать время, разнообразить их жизнь-жестянку. Общую теперь, одну на двоих (если не брать во внимание бесконечность жизни многоуважаемого В. В., разумеется).        — И ты бы, то есть, мне оба глаза на жопу натянул, хочешь сказать? — уточнял Денис как бы между прочим.        — Хочешь? Ты не ходи вокруг да около, не лиса ты, Дениска, чтоб вилять, а простая дворняжка. Могу ведь и натянуть.       — Да я знаю уже, что можешь, — ещё шажок по лезвию ножа (нет, не ножа — топора). — Я про глаза спрашиваю.       — Могу и глаза. Могу и не глаза. Хочешь — попроси, — иногда Хозяин делал шаг навстречу. У него не возникало проблем с равновесием на острие, у него лучше получалось его удерживать. Буквально профессионально. У Дениса это получалось гораздо хуже, и иногда он отступал:       — Да не, знаешь, я просто уточнил. Ну, так, из интереса. Отступал, как щенок, пригибающийся брюхом к земле перед здоровенным вожаком. В этом была доля правды. «Я наигрался. Я пасую», — вот, что это значило.       — Интерес — это хорошо, — а многоуважаемый В. В. прекрасно понимал, когда игрульки заканчивались: когда Денис проигрывал, сбавляя потихоньку нарастающий накал. И иногда даже не имел ничего против, поразвлекались и хватит. — Ты вообще почаще чем-нибудь интересуйся, мальчик. Помимо того, кто кого на что натягивает. Так что порой придуриваться с ним оказывалось вполне себе. Хозяин дебилом не был — было и интересно, и колко, и опасно. Азартно. Можно было понарываться, раз позволяли — в этом была своя прелесть. Больная, да, не очень адекватная, да, но всё ж таки прелесть. И Денис наслаждался тем, чем мог. Если говорить точнее и честнее — чем позволяли.

***

      — Я заебался, — назойливо и вредно ворчал Титов. — Мы шляемся тут уже сто часов.        — И сто часов ты не затыкаешься, — раздражённо прорычал Хозяин. — У тебя что конкретно устало, малявка: рот или ноженьки?        — Всё! — цепляясь за рукав, заныл Денис. — И рот, и ноженьки, и рученьки, и жопушка, и головушка, и уши. Ну сложно тебе постоять, что ли? Отдохнуть. Куда торопишься-то, а? Не пропадёт твоё болото, Шрек, тут и так все знают, что ты царь.  Хозяину нравилось — моментами, не всегда, — когда Дениска хорохорился. Когда психовал (но только если искренне, от всей душонки своей никчёмной, со всеми страстями). Когда бесился. Когда был спокойным, даже если такое чудо случалось редко.  Но когда этот малец начинал ныть, Хозяину казалось, что он готов чужую голову — гундящую вот эту вот башку с незакрывающимся ртом — голыми руками оторвать и зашвырнуть куда подальше, желательно — за предел, чтоб не видеть, не слышать и не знать, что такое Денис Титов. Не любил он нытьё. Многие человечьи чувства были забавными, любопытными. По большей части от того, что высшему существу они были непостижимы — не ощущал он их сам, отучился, привыкнув и остыв ко всему. Наигрался. Но к такой вот канители привыкнуть не мог.        — Угомонись, — велел он.       — А ты остановись! — Денис продолжал дёргать за рукав и тормозить. Такой мелкий — щепка, дрищоныш, глист, а всё равно мешал и ходу не давал.       — Я тебя щас здесь оставлю, — последнее предупреждение: может, сработает, как с детьми малыми?       — Одного? В этом сраном лесу? — даже возмущение, сменившее вдруг эти жалобные завывания, наблюдать было приятнее. — Ты охерел? Наглость в Дениске Хозяину нравилась, чего таить. Но не тогда, когда он своего Хозяина предварительно раздраконил. Останавливаясь (и слыша вздох облегчения и радости позади), В. В. уже видел, уже почти чувствовал, как душит этого надоедливого, неугомонного пиздюка.  Развернулся и схватил двумя руками тонюсенькую шейку. Не сильно — не придушит (по крайней мере не до конца). Дениска испуганно всхрипнул, в ответ схватился за широкие запястья, замер, как пойманный заяц. Не дышал, не моргал, не шевелился. Точно заяц. Боялся.        — Охеревший тут только ты, — опасно прорычал Хозяин. Таких, как Титов, время от времени нужно было припугивать и ставить на место. Потому что башка дырявая: из неё слишком быстро выветривались правила поведения. Надо было напоминать. — Забыл, с кем говоришь? Лохматая голова, отрицая, быстро-быстро замоталась из стороны в сторону, насколько вообще позволяла крепкая хватка.       — А рот почему тогда поганый такой?  Чёрные глазки похлопали ресницами. По ним, перепуганным, всё сразу ясно становилось: понял уже, уяснил. Вспомнил и место своё, и как себя вести нельзя. За что Дениска нравился Хозяину ещё больше — так это за то, что понятливым был. Глупым, мелким, надоедливым, обнаглевшим, но всё-таки понятливым. И даже если зарывался, то быстро приходил в себя.       — Устал просто, — тихо и сипло оправдался понятливый. И смешным он был. Забавным, нелепым. Каким-то неуклюжим в своих объяснениях, но всегда умевшим выкручиваться. И этим, собака, тоже нравился. Но улыбнуться или как-нибудь иначе мордой подобреть означало дать понять: «Всё, Дениска, прощаю тебя вот так вот запросто». А обнаглевшим людям такое демонстрировать было нельзя. Поэтому пришлось просящуюся наружу улыбку затолкать поглубже, не позволяя показываться этому не шибко дивному миру.       — Щегол, блять, — проворчал Хозяин, отпуская бледное горло. — Устал он. Дома отдохнёшь. Развёл тут сопли. Дениска растирал шею руками, тихонько откашливаясь. Может, Хозяин и правда передавил чего — если по-хорошему, то перегнул, конечно. Но ведь не смертельно — и ладно.        — Так, а это… У нас хоть перекур-то будет? Порой Хозяин задумывался и о том, что Дениске один разок «смертельно» не помешал бы.

***

      — Твои мысли громче, чем ты. Ну надо же, — кося глазами вбок, на лежащего рядом, многозначительно подметил В. В. Денис поморщился: ну почему обязательно надо было доебаться? Почему бы не сделать вид, что никто ничего не подслушал? Особенно из чужих мыслей — личное пространство, ку-ку, ёпта, знакомо понятие? Или древность не шарит? Когда на него снисходили мысли о том самом (обо всём, о чём Денис ненавидел думать и вспоминать), Титов, вообще-то, предпочитал держать их в пределах своей головы. Но в некоторых случаях они оказывались сильнее и настойчивее. Или, скажем, громче него самого, как захуя-то подметил всеслышащий В. В. И тогда Денис, как бы сам ни хотел сохранить мысли в тайне от всего мира, не мог себе этого позволить. Особенно рядом с Хозяином.       — Я и так знаю, о чём ты там думаешь, — напомнили Денису. Он и не забывал.       — Да не хочу я, блять, ну зачем ты начинаешь?  Хозяин улыбался, и Денис вспоминал: именно потому он и начинал, что Денис не хотел. Тут его хотелкам никто не потакал и потакать не станет. Куда неприятнее всего — туда и ткнут, обязательно, в этом можно было не сомневаться. И, что ж (если отбросить эмоции), это было заслуженно.  Денис демонстративно отворачивался, сминая под собой старую простынь. Проявление вредности. И плевать, что ничем она не поможет и от разговора не спасёт. Просто характер такой. Денис не мог его не проявлять. И вообще, Хозяин знал, кого себе оставлял. Пускай теперь мирится. Это теперь его персональная проблема.       — Так, — предупредительно и недовольно наседал Алябьев, — я всё слышу. Не зарывайся. Но что Денис мог с собой поделать? В его голову лезли, и совсем не за тем, чтобы убрать оттуда здоровенную, противную опухоль. Вообще, не в этом было дело. Просто никто ведь не любит, когда его слабость щупают.       — Я же нарушил уговор, — когда вредность отступала, когда доходило, что от этого всего никуда не деться, Денис всё-таки говорил. Прямо как тогда, когда он впервые встал на колени перед сраной иконой, которая ни хера не помогла. — Я проебался. Перед всеми вообще.        — Да-а, нехороший, конечно, ты человек. Редиска. Никто и не спорит, — усмехаясь, радуясь чужому самобичеванию, добавлял Хозяин.        — И перед тобой тоже. Ты же знаешь, что я хотел тебя убить. Ещё бы секунда — и я бы кинулся, ты же помнишь, — сжимая подушку под щекой кулаком, говорил Денис. — Я хотел отвёртку тебе в горло воткнуть. У меня бы хватило сил, да же?       — Да, хватило бы, — спокойно подтверждал Хозяин, прекращая свою возню с книжкой: за спиной Денис больше не слышал шелеста страниц. Насторожился — только непонятно, кто из них больше.       — Хватило бы, — эхом-шёпотом повторил Титов. Картина стояла перед глазами: ведь он правда мог это сделать, мог броситься на него, истыкать отвёрткой всю шею, залить всё вокруг кровью, если она вообще текла по венам и такого существа, как Хозяин, мог вывернуть руль и направить то корыто, которое в Топях по нелепой случайности называлось машиной, прямо в воду.  Тогда всё было бы по-другому. Кошмар бы закончился, и людям больше не пришлось бы умирать. Сонечка точно выбралась бы из тачки, а Денис утащил бы чудовище с собой на дно. Так было бы лучше для всех. Вообще для всех. Глобально.       — Зачем ты меня оставил? — тихо спросил Денис.        — Ты сам это выбрал, — всё так же спокойно отвечал Хозяин.       — Я бы никогда такое не выбрал.       — Как и жить на коленях? Да, никогда бы не выбрал, и не говори, — смешок. Издевательский, довольствующийся чужим отчаянием или убитой (так и не родившейся?) надеждой, у которой были все шансы.  А потом за спиной всё-таки послышалось шуршание. Матрас просел позади, и над головой простёрлась широкая тень: Хозяин навис сверху.        — Ты мог меня убить. И ты убил бы меня, — проговорил ровный, глубокий голос. Денис повернул голову, заглядывая в глаза, которые совсем не искрились весельем: значит, Хозяин не шутил. Он был серьёзен. — Ты думал об этом, но ты этого не сделал.  Денис смотрел в ответ, не моргая, выдерживая чужой взгляд. Ему казалось, что он чувствовал, как в сжатом под щекой кулаке появлялась эта несчастная отвёртка. Как на пальцы, на запястья, на щёки брызгала горячая кровь. Ему казалось, он слышал, как предсмертно, злостно и бешено хрипит Алябьев со вспоротым горлом.  Но тот нависал сверху, заглядывал в глаза и говорил, что Денис мог всё это осуществить. Мог, но не стал. И был, конечно же, прав.        — И ты бы не остановил меня? — представляя, как от его рук умирает Хозяин, спросил Денис.       — Тогда — нет, — улыбка расползлась по довольному лицу. Очевидно, главным кайфом для Хозяина было именно чужое отчаяние. Денис окончательно в этом убедился. — А теперь и не надо.        — Думаешь, теперь я тебя не убью?        — А ты сам как думаешь? Денис промолчал. Тяжёлые, сильные руки легко развернули его обратно, всё больше вороша простынь, оголяя полосатый матрас под обнажёнными телами. Он и сам понимал: нет. Теперь Денис не убьёт. И понимание это вечной мерзлотой стыло в венах. Не сковывало, не морозило, не ранило — просто было, и никуда от него нельзя было деться.        — Уже поздно, — гипнотизирующе зашептал Хозяин, — спи. За окном всё ещё было светло.

***

Время от времени этот нарывающийся щен и правда лишался своей привычной ёбнутости. Не бесился, не вредничал, не психовал и не подпёздывал под руку. Становился подозрительно тихим. Возмутительно тихим. Рот его закрывался, брови переставали хмуриться, а кислая, надменная мина превращалась в какую-то никакую. Хозяин имел дело с покойниками, и, в принципе, можно было бы сравнить это с принявшими свою смерть лицами, но Денискино лицо не было совершенно таким же.  Иногда мысли в его больной голове жужжали громче гнёзд шершней: гудели, роились, хрен перекричишь, если только не остановишь насильно или не заставишь выбраться наружу, словами через гадкий рот. Денис противился, щерился. Не любил, когда его наизнанку выворачивали, хоть и знал, что ни для кого он теперь не тайна и не загадка, что Хозяин и так слышит каждую его мыслишку, знает, что он сделает, а что не сделает. Знать, что такое может быть — это одно, а вот лицезреть, как это проворачивают на тебе — другое. Если просто знаешь, то можно попытаться себя обмануть, и попытка может стать даже успешной. Но Хозяин не позволял Денису такой роскоши как самообман. Не после всего, что он сделал и что он хотел сделать. Дениска оставался чудесным мальчишкой, но доверия ему не было. Если говорить откровенно, Хозяин никому не доверял. Вообще. Даже себе. Что и говорить о рехнувшемся мальчике? Иногда Денис замолкал. Становился тише воды, ниже травы. И мысли его тоже убавляли свою громкость. Тогда его лицо не выражало совершенно ничего: ни привычной брезгливости, ни надменного недовольства, ни даже лёгкой ебанцы. Он отключался.        — Прекрати, — намеренно отвлекал его Хозяин. — А то накажу. Денис приходил в себя, дёргался и даже возмущался:       — Что я сделал-то?  Хозяин недовольно зыркал из-под очков, и возмущения затыкались сами собой. Зато в чужой голове снова что-то шумело — раздражённо, задето, почти что обиженно. Пускай. Так было лучше: лучше Дениске быть недовольным, чем совсем никаким.  Если говорить откровенно, Алябьева это напрягало. Не пугало — в конце концов Денис был той ещё обузой и скорее создавал проблемы, чем помогал решать существующие и без его вмешательства. Просто такое «ничего», время от времени царящее в лохматой больной голове, было слишком всеобъемлющим для человека. С высоты прожитых жизней Хозяин мог размышлять об этом со всей уверенностью. Не всем людям это «ничего» было полезно. Тибетские монахи — и те, годами измываясь над собой за несуществующую карму и её чистоту, не всегда достигали вот такого вот состояния. Кто-то называл это просветлением. Кто-то, кто, наверное, не менял жизни людей на свой ничтожный комфорт.       — Что не надо. Тебе нельзя так делать, — твёрдо, чтоб не возникало никаких вопросов, отвечал Хозяин.  Но у Дениса всегда возникали вопросы:       — Чё? Мне уже даже задуматься нельзя? Это чё за хуйня? — непонимание раздувало масштабы его негодования. С этим по крайней пере можно было работать.       — Ты не задумываешься, — отвечал В. В., — ты тупеешь, — верным способом он отвлекал мальчишку: выводил на эмоции. Обижал. А потом всё шло своим чередом: Титов психовал, злился, матерился, размахивая руками, а Хозяин слушал, попеременно грозно цыцкая, обещая за поганые слова соответствующую трёпку. Да, так было лучше. И в первую очередь для Дениски. Не всем людям было полезно уходить не то что в себя, а в целое никуда. Денис, который всё ещё задавался вопросом, что ж он за человек, что он наделал, что он за говно такое, хоть и был прав в своём мнении о себе, но точно не был готов к этому самому «ничему». Он и так рехнулся, пускай и не до конца, но всё равно рехнулся и всё равно основательно, так, что больше никогда не сможет от этого излечиться. Таким людям нельзя заглядывать внутрь себя. Даже если они наделали делов, внутри их ожидали дела покруче. Лучше им наблюдать ужасы реальности, особенно такой расчудесной, как в Топях, чем погружаться в свою собственную преисподнюю. Дениска к своей готов не был. И если это была забота, то Хозяин готов был называть вещи своими именами, не стесняясь. Ведь мы в ответе за тех, кого приручили. И даже за тех, кого заставили одичать. За них, может быть, даже вдвойне.

***

      — О-от он, посмотрите, — Кольцов был в бешенстве.  Это только рожа его кривилась в издевательской усмешке — «Внимание! Я сейчас его затроллю!», — а на деле-то ясно было, как его там всего перекручивает от злости. И не язвить он хочет (хотя не может не), а ебальник начистить. Впрочем, не за просто так. Денис остановился напротив калитки в Аринкин дом. Макс щерился у дверей в эту жалкую деревянную халупу, но ухмылка его слепила даже оттуда.       — Чё тебе? — вообще-то, Титов не планировал с ним разговаривать. Не только сегодня, а вообще: о чём им теперь? Зачем?        — Мне чё? — деланно изумляясь, вскинулся Кольцов. Подошёл ближе. — Денчик, родной, а ты не охуел ли?        — Щас тебе чё от меня надо?  Денис, так-то, не совсем ведь дурак: он понимал, чтó Максу от него может быть надо. Повозмущаться, например, уточнить, как он посмел, осталась ли где-то там, в голове, совесть, или она жила конкретно в раковой опухоли, а как Хозяин её забрал, так и совесть на правах приложения к ней пропала. Или хотя бы попытаться узнать за что, например. Денис всё понимал. Только сделанного не воротишь.       — И ты, блять, скотина, будешь дальше вот так вот ходить в шубе своей, делать вид, что нихуя не произошло? Или что это нихуя не значит? — Макс остановился рядом с калиткой. Запал обезьянничать пропадал, но менее злым он не становился. Накипело. Денис молчал.  Он знал, что виноват. Знал, что жить не заслуживает, но тем не менее живёт — от этого-то не легче. Если у него тогда не хватило сил сделать нормально, что делать сейчас? Когда уже поздно, что делать? Что делать сейчас, когда они, сколько бы шансов свалить отсюда им ни предоставлялось, не воспользовались не одним? Точно не оправдываться перед Кольцовым.       — Чё рот-то закрылся? Сказать нечего? — бесился Макс.        — А чё ты хочешь-то? — в который раз спрашивал Денис. Он правда не понимал, что от него может быть нужно. В глобальном смысле. Если нужно что-то сказать — он скажет, без проблем, только на планшете напишите, что, как, кому и с какими интонациями заяснять, и он выступит хоть перед всеми жителями этого замечательного края.  Только никакие слова ничего не изменят, ничего не вернут и ничем не помогут.  Макс нахмурился, сощурился и повёл кучерявой головой.        — Я хочу, чтоб ты знал, что ты мудак, — теперь Кольцов, наконец, не скрывался за обозлённой иронией. — И что весь этот пиздец — это твоих рук дело. Ты продался, ты, Денчик, сучка, — смешок. Больше горький, чем злостный, — да это и так все уже знают. Ты виноват во всём этом. Я хочу, блять, чтобы ты об этом знал. Денис заржал в голос.  Это совсем не весело. Но если бы Макс только знал, что он гораздо хуже, чем просто мудак и просто сучка. Теперь, вот сейчас, после всего — это, считайте, почти комплимент.        — Ма-акс, Макс, — давясь смехом, хрипел Титов, — иди домой. Кольцов бросился на него, повалил на землю, хренача своими тяжёлыми кулаками по лицу, по рёбрам, но Денис продолжал смеяться. Это такой фарс, такой абсурд в сравнении с тем, что происходит. Что происходило до и произойдёт после.       — Ёбнутый! — рявкнул Макс, вскакивая на ноги. Не сдержался, чтоб не уебать, уебал и теперь разозлился ещё и сам на себя. Умора. Денис валялся на земле, чувствуя собственную кровь на губах. Это меньшее из того, что он заслужил. Если Максу хотелось пиздить его каждый день, он имел на это полное право. Только вряд ли это было подходящим наказанием.  Под звук захлопывающейся за Кольцовым двери Денис приподнялся, уселся на задницу. Потом сплюнул кровь. Голова побаливала, но это всё ещё было ничем и не значило совсем ничего. Нихуя. Хозяин сказал явиться к баб Нюре. Проведать, помочь, поесть нормально. Надо выполнять, а не валяться тут под небом. Вот это куда важнее всего остального. Денис поднялся и продолжил свой путь. По дороге, сука, с облаками.

***

При всём своём отвратном характере, при всей своей гадости, порой Денис мог быть поистине замечательным. Это нельзя было не признавать. И это невозможно было не признавать.        — Бля-бля-бля, помедленней, ну куда, — изнывал Денис, то жмурясь, то, наоборот, распахивая глаза; то вытягивая руки в попытке схватиться за чужие, держащие за бёдра, то сжимая кулаки на вечно съезжающей простыни.  Порой — это вот в такие моменты. Когда невозможно не засмотреться. Когда невозможно не очароваться. Когда просто невозможно не. Он никогда не стеснялся. И стыда не было никакого, совсем. Хозяин бы почувствовал, увидел, потому что такое мимо не пролетает, как бы усердно его ни маскировали, не-е-ет, нет-нет-нет. Это не был смиренный стыд, и это не было простым принятием наказания. Да и не наказывал его никто. Разве это наказание — когда человек от удовольствия стонет, ластится и умоляет не останавливаться? Но вначале было сопротивление. 

***

      — Только тронь меня, сука, — вот, как яростно шипел Денис поначалу. Щерился, скалился, дышал хищно — громко, тяжело, злобно. Как будто и правда мог быть хищником. Как будто Хозяин и правда тронул бы его. Нет, он, конечно, мог (да он всегда мог, в любой момент, в любую секунду, давайте говорить честно).  Но он бы не стал. Не тогда. Тогда он просто подошёл поближе: посмотреть на реакцию, понаблюдать, узнать получше. Захотелось проверить, насколько близок к грани Денис. Оказался почти её перешедшим. Только почти.       — Не трону, — улыбаясь этому яростному страху (или пугливой ярости — поди разбери, как это называется), кивал Хозяин. — Сперва попросишь. Дело было не в том, что Денис боялся или не хотел, или ненавидел, или никогда бы не стал — о, этот стал бы, никаких сомнений. Но такое рвение защищать себя и то, что в итоге от себя любимого осталось, вызывало даже уважение. И снисходительный смех, потому что результат был предопределён заранее. Но в первую очередь всё-таки уважение. Всё было ясно и без Денискиного шипения: он попросит. Не потому, что захочет сам (хотя, вообще-то, и поэтому тоже: захочет, ещё как захочет), а потому, что не сможет иначе.

***

Потом наступило что-то вроде потепления. Или так помаленечку распускалось любопытство, которое никак нельзя было утолить, если только не спросить напрямую. Такова была Денискина натура: сперва рявкнуть «Нет!», а потом присмотреться, призадуматься и подойти поближе — потому что, может быть, если так подумать, то нет-нет да и да.       — И что? Хочешь сказать, после всего этого пиздеца ты всё равно меня хочешь? — Титов стоял в дверях, склонив голову, сверля хмурым взглядом насквозь. Он первый заставил эту тему всплыть на поверхность после первого пробного захода. Тронул носком водную гладь, но в воду не сунулся. Заяц — трусливый. Как есть заяц. В. В. же просто сидел на диване. Старая газетёнка интересовала гораздо слабее, чем этот неожиданный (не от того, что был задан, а от того, что был задан так скоро) вопрос. Денис тогда под своей шубой казался ещё мельче. Этот мех — искусственный, уже убитый вдрызг, где-то свалявшийся, где-то олысевший; ни одна приличная проститутка не надела бы такое говно — отлично подчёркивал беспокойное, такое же обшарпанное и уставшее нутро своего носителя.  Денис и так был маленьким, но раньше его фигура, стоило ему зайти хоть в какое-нибудь помещение, заполняла собой всё пространство — его было много. Иногда чересчур, подстать амбициям — былым, к слову. Не стоит забывать. Тогда же Денис казался не просто маленьким — совсем мизерным. Как будто стыдился занимать столько места в этом ужасном мире, который вдруг оказался ему в самый раз. Впервые очутился на своём месте и тут же стих, сжался, зажмурился. Испугался того, что по-настоящему принимало его, что ждало его. А в Москве, которой нахер не был нужен, не боялся. Парадоксальный человечишка. Такие, к слову, сперва глотку рвут, доказывая хоть что и хоть кому, а потом на колени валятся, взывая к небесам, и раскаиваются, и отказываются — от своих слов, от своих принципов, от себя. Хозяин сказал бы: «Понаблюдайте, товарищи, за другими людьми. Всё так. Держите это в голове — и никогда не будете обмануты».        — Нет, — просто ответил Алябьев. — Много чести, Дениска, не думаешь? Это не была провокация, он сказал правду. Он не хотел Дениса — вместо этого он его понял. Приручил и выучил, не учась, наизусть. Один раз присмотрелся внимательнее и понял всю суть. Правда была в том, что это Денис хотел, чтобы его хотели. Чтобы Хозяин его хотел. Чтобы он хотел Хозяина. Это потребность, это нужда. Это зависимость от того, что ещё даже ни разу не пробовал. Тварь, сидящая внутри, которой дай только шанс — и она вцепится, она не отпустит. Никогда.  Денис не просто дал ей шанс, он эту тварь сперва забил, заборол, придушил: «Нет, сука, я не такой!», — а теперь лишился над ней контроля. Сдался. Признал. И отныне его голосом говорила она. Он тогда поморщился болезненно, развернулся и вышел, как будто ему сердце разбили, а он не хотел выдавать своей боли. Но, будь у этого чувства звук, Хозяин услышал бы стекольный треск. «Какая банальщина», — мысленно усмехался он, — «из всех метафор самой правдивой оказалась та, от которой мозоль на языке».

***

Потом случилось всё разом: и принятие, и инициатива, и робость, и, наконец, страх. Не страх жертвы, а страх человека, смиряющегося перед неизбежностью. Ананке стояла рядом с ним, но Денис боялся не её — он боялся, что теперь она отвернётся. После всего, что было пережито, после всего, что он натворил, после всего, за что он заслужил свою кару, он боялся, что даже неизбежность побрезгует им. Сплюнет в сторону, поморщится и оставит его одного, без всего и даже без ничего. Достойное наказание, если подумать.       — Ты устал? — спросил однажды Денис, успевший подобраться поближе и теперь стоявший за спиной. Алябьев вернулся с дел. С таких, которые не терпели присутствия Титова, но которые шли бы быстрее при его участии, не будь он громким, нытливым и неугомонным. Головы весят немало, а человеческое тело с годами теряет прыть и ловкость рук. Последний человек вывел из себя, разозлил всей своей внутренней мерзостью — или у Хозяина просто было плохое настроение, кто знает? Но он действительно устал. А если бы сейчас всю дорогу до дома терпел Денискины завывания? Что бы тогда было?        — Да, я устал. Если надо чё — свои капризы исполняй сам. Или жди. Не в настроении сегодня Хозяин, ясно? — желания перекидываться колкостями не было. Хотелось прилечь, закрыть глаза и подышать. Вспомнить, как увлекательна вечность. Вспомнить, что от этого никуда не деться. Вымыть руки. Выдохнуть. Денис внезапным касанием уткнулся лбом в спину, куда-то меж лопаток, притеревшись, спутывая волосы, свисающие до носа. Совершенно молча и практически беззвучно.  Немое, смиренное, робкое: «Тронь меня». «Я тебя сам трогаю, видишь? Чувствуешь?». Даже у Хозяина язык не поворачивался назвать секс глупой и бесцельной тратой времени. Он посмеивался над людишками, тратящими свою жизнь на хрень, эго и пустое, не видел в этом ничего завораживающего, — как видеть, если ты знаешь, какова этому цена (нижайшая, почти ничего не значащая)? Но были вещи, которые увлекали и его. Не потому, что он был в восторге, а потому, что не ожидал, что есть нечто, способное успокоить, избавить от тяжб, заземлить — как рыбалка, — или вскипятить ледяную, застывшую слишком много веков назад кровь — как секс.        — Что ты делаешь? — спросил Хозяин. Он знал, что делал Денис. И чего хотел этим добиться. Руки коснулись спины. Там, где дыхание Титова грело спину. Он вжимался сильнее.       — Прошу, — шёпотом ответил Денис.       — Чего? Руки медленно, невесомо поползли дальше. Обогнули бока. Пальцы сомкнулись на животе. Денис обнимал его.        — Тронь меня. Когда Хозяин обернулся, глядя на Титова сверху вниз, тот смотрел прямо в глаза. Не моргал, не дышал. Руки опустил по швам, не отходя ни на шаг. Заяц смелел; эволюция всегда берёт своё, зверьё адаптируется, учится, меняется. Кому, как не Алябьеву В. В., об этом знать. Кому, как не Алябьеву В. В., знать, каким бы прекрасным тогда получился секс. Хозяин смотрел в ответ.  Настроение стремительно улучшалось.       — Нет.

***

Он не находил себе места.  Хотелось рвать кожу на лице, на шее, стягивать с себя её сантиметр за сантиметром. Как будто снова было больно, только теперь везде разом, но самой боли не было, и что-то другое заставляло Дениса быть таким. Он знал: это всё Хозяин.  Он исчезал на рыбалке. Больше не брал с собой. Наверное, из-за того, последнего, раза. «А потому что нехуй было истерить, дебила кусок», — напоминал себе Денис. Хозяин возвращался, жарил рыбу вечерком. А затем сразу пропадал снова. Возвращался, трепал, как псину, по голове: «Зарос, щенок». «Чё тощаешь на глазах? К баб Нюре ходить кому было велено?». «Что, дружочек мой, не весел, буйну голову повесил? Сходи к журналисту своему, повеселит байками-то, а?».  Денису хотелось схватить его за грудки, затрясти изо всех сил, заорать: «Сука! Да не надо мне нихуя! Хватит!». Но что «хватит» — и сам не понимал.  Это было унизительно. Потому что он попросил, как было сказано, как было предвидено заранее, но всё равно ни хрена не случилось. Как перед той сраной иконой с этим, блять, Христосом.  Ещё это было страшно. И с этим Денису было труднее всего. Потому что сперва он боялся, что эти грязные, в земле и крови измазанные, громадные руки коснутся его. Денис и сам был грязным, грязнее некуда, но дело было не в этом. Дело было в том, что Хозяин мог сделать всё что угодно. Тем более с ним. И он всегда мог это сделать. Это страшно. А Денис труслив. Трусливее всех, как показали события. А потом он смотрел и думал. В. В. и правда его не трогал. Нет, мог, конечно, по башке дать. Или дёрнуть, прихватить за шкирку, или по плечу хлопнуть, когда выходило сморозить что-то нелепо-смешное — такое иногда веселило Хозяина. Но он больше не трогал его так, чтобы становилось страшно. И вскоре стало страшно от того, что Хозяин его не трогал. Тогда и начался новый виток пиздеца. Ручища трепала его по голове, и Денис тянул её ближе, толкался в ладонь, не стесняясь. Пальцы хватали за шкирку, и Денис замирал, больше не вырываясь, никогда больше не вырываясь и не брыкаясь. Он же и так уже говорил, кричал всем собой: «Ты трогаешь меня, и я согласен». «Ты трогаешь меня, и я больше не шиплю». «Трогай меня».  Он попросил. Хозяин посмотрел на него, а потом развернулся и ушёл. Сука. В голове беспрестанно повторялось: «Сперва попросишь». Денис шёл к реке, обходил берег вдоль, зная, что никого не увидит, но всё равно бродил, — и оно звучало в его голове. Денис заходил к баб Нюре, ел жареную картошку, помогал мыть посуду и колоть дрова, а она говорила, какой он стал худющий, как мало он кушает, — и оно звучало в его голове. Денис приходил к Кольцову, на него плевалась своим ядом Аринка, а Макс кидался с кулаками через пару-тройку презрительных фраз, — и оно всё равно звучало в его голове. Хозяина не было. Денис остался один.  Однажды он натырил по закромам водку. Полбутылки вошли как влитые, и к вечеру Денис не стоял на ногах — да ему и не надо было. Незачем. Никаких заданий. Никто за ним не смотрит. Никого же, блять, не было. Он был один. Зачем ему вообще стоять на ногах? Нахуя? Лежать на жёстком, колючем ковре было хорошо. Денис закрывал глаза, ставил на себя пустую рюмку — так ему казалось, что его трогают. Холод хрусталя не ощущался через ткань футболки, не морозил грудь как если бы прижимался к голой коже, и можно было представить, что свершалось практически священное прикосновение кожи к коже. И так было хорошо. Ещё можно было представить, что он попросил, а от него не отвернулись.  Как больно. Как страшно. Как позорно. А раньше он говорил — смел говорить! — людям: «Идите вы все в пизду. Вы все уволены. Нахуй из моего поля зрения». А теперь? А что он сейчас? Что он есть без Хозяина? Его же даже не трогают. Он же даже здесь облажался. В этих сраных Топях, в этом пиздеце, в этом Аду он умудрился облажаться круче всех. И даже здесь он оказался нахер никому не нужным. Как больно. Как страшно. Как позорно.

***

      — Пиздюк. Одного оставить нельзя — мы сразу ноем, — с этого началось то утро. Денис подскочил с пола, узнав голос. Врезался в Хозяина, стоявшего сверху, а потом повалился назад, ёбнулся о бутылку и зашипел. Больно: похмелье не щадило, и всё ощущалось острее.  Зато чужой голос — громче. А моментально вспыхнувшая радость — сильнее. Денис разлепил зенки, уставился снизу вверх. Алябьев и правда нависал над ним, уперев руки в колени. Улыбался — злорадствовал или насмехался. Но Денис всё равно улыбнулся в ответ. Ничего больше не имело значения.        — Что за бедлам? — спросил Хозяин.       — Ты вернулся, — ответил Денис. Голос его сипел после сна и спирта.       — Что, спрашиваю, ты тут устроил?       — Ты вернулся. Алябьев глядел на него пристально, а улыбка его сходила на нет, но Денис не чувствовал страха. Он накосячил — значит, получит, вопросов нет. Хозяин умел наказывать, а Денис — принимать свои наказания. Только это всё равно не имело значения. По крайней мере пока что.       — Ты вернулся, — Денис медленно поднялся на ноги, некрепкие спросонья, затёкшие от сна в самой ебучей из поз, — вернулся… Ты вернулся… Руки потянулись наверх, к широким плечам. Хозяин стоял перед ним словно миражом, но Денис мог его трогать, ощущать — он точно был здесь, они оба были здесь, значит, ему ничего не мерещилось, значит, он не спал, значит, раз Хозяин правда был здесь, то Денис заслужил, то Денис не до конца ещё ничтожество, то Денис ещё хоть чем-то может быть важен, нужен, интересен — разве не так? Ведь, будь по-другому, стоял бы Хозяин перед ним? Смог бы он его видеть, слышать и касаться? Был бы так счастлив? Ведь Денис действительно был счастлив. В эту секунду, прямо сейчас, прямо здесь. Хозяин опустил руку на его голову, и глаза закрылись сами собой. Денис замер, безвольно отдаваясь во власть, вытягивая шею вверх, вжимаясь макушкой в ладонь — ему так было хорошо, ему так было нужно, он не мог (и не смог) без этого, он жаждал, он ждал. Он дождался.       — Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, — зашептал он, — я трижды попрошу, только не уходи больше, прошу, прошу, прошу, не оставляй меня вот так, одного совсем, пожалуйста…       — И что ещё? — с закрытыми глазами казалось, что голос Хозяина звучал отовсюду. Так было ещё лучше.       — Пожалуйста, трогай меня, пожалуйста, я прошу, пожалуйста, слышишь? Трогай, тронь меня, прошу тебя, пожалуйста… Другая рука закрыла его рот; Денис подался вперёд раскрытыми губами. Зубы прижались к чужой коже, вжались в раскрытую ладонь, обхватившую лицо. Ему так было хорошо.       — Всё. Хватит. Услышал тебя Хозяин.

***

Это не было нежно, это не было приятно. Это было очень даже унизительно, это было стрёмно. В той, другой, прошлой жизни Денис никогда бы не пошёл на такое (и не стал бы трусливой, жалкой шавкой, однако это всё равно уже не имеет значения).  Но чужие большие, длинные пальцы настойчиво и сильно проникали внутрь, — прямо там, да, внизу, толкались прямо в задницу, — а собственные на руках и ногах загибались от удовольствия. От эйфории — болезненной, ёбнутой, иррациональной. Это было настолько страшно и настолько плохо, что что-то внутри, уже когда-то и где-то надломившееся, вдруг сломалось окончательно, треснуло, не выдержало и пропало, погибло. А на его месте ровно в тот же миг образовалось чистейшее, безумное удовольствие. В таких случаях двинутые эзотерики с заносчивым ебалом знатока говорят: «Это — чистый поток». Теперь-то было понятно, что это за херня такая. Денису было похуй на боль. Он не думал о том, как это всё, они или он сам может выглядеть со стороны; он не думал о том, что же это за пиздец, насколько сильно он съехал крышей; он не думал о том, почему Хозяин ведёт себя так: почему он ласкает его, почему он щадит, подготавливает, почему гладит по шее, по загривку, по пояснице, почему не хватает и не делает то, что мог бы делать вместо всего этого. Если говорить честно, Денис не думал вообще ни о чём. Мысли слишком быстро метались внутри головы, толкали и сбивали друг друга с ног, и он не мог и не хотел цепляться ни за одну из них. Денис хотел только одного: чтобы это никогда не заканчивалось. «Это» — в смысле, конечно, не мысли. Хотя их мельтешение создавало иллюзию их же полного отсутствия, что, кстати, тоже оказалось довольно приятной штукой. Кто бы мог подумать. Раньше в башке крутились, как в мемах, которые присылали дебилы-друзья, коды, строки, формулы, цифры, знаки. Сейчас же — звенящая феерия. Ни одной цифры и ни одного слова. Шум, вспышки, затемнения; «хорошо» сменялось «больно», «больно» сменялось «охуенно», «охуенно» сменялось «страшно» — сплошные ощущения.       — Больно? — каждый раз спрашивал Хозяин, стоило Денису дёрнуться в его руках. Пальцы двигались внутри, а голос снова звучал отовсюду. Своей уверенностью обмораживал внутренности, своей близостью обжигал кожу. Хорошо, охуенно.       — Да, — изламывая брови, сжимая под собой простынь, отвечал Денис. Больно, страшно — верные признаки того, что Хозяин действительно всё ещё здесь, что Хозяин всё ещё с ним. Или только позволяет Денису быть рядом с собой. — Очень, очень, сука, больно… Ещё. Смешок, сгибание фаланг — Дениса выгибало дугой. Это было очень. Это было совсем. Это было лучше всего на свете. Даже лучше того, как Алябьев одним своим взглядом вынимал из погибающей головы всю боль. Забирал одну — и, наконец, дарил другую, в другом месте, другого рода. От этой боли прошибало до искр из глаз. Она была нужна.  Больно — значит Хозяин здесь. Ведь боль приносит он. А если её нет — где же он? И где Денис? Как он где-то — и без Хозяина? Страшно. Хуже всего на свете.       — Будет больнее, мальчик, — руки держали за бёдра, разворачивали и ставили на четвереньки. Мандраж поколачивал изнутри.        — Заебись, — глухим, тупым эхом отзывался Титов. Чем больнее — тем лучше. Чем больше боли — тем больше Хозяина, тем Хозяин ближе, тем безопаснее, тем спокойнее.  Сперва он зашипел: внутрь толкнулось. А что — «толкнулось»? К чему эта мишура? Денис зашипел, утыкаясь лицом в подушку, потому что в него потихонечку, как во взаправдашнюю целку вставляли член, и член немаленький, здоровый, сука. С другой стороны — Денис и был девственником в том самом смысле. И хуй и вправду был большой.  Хозяин рассмеялся:       — Эво как. В такие моменты, значит, голова у нас начинает работать. И толкнулся сильнее. Денис закричал, глуша звук подушкой, врезаясь в её мягкость ногтями. Большие руки крепче сжали бёдра, потом сместились выше. Сверху поднавалились, и ноги безвольно раздвинулись в разные стороны. Больно, больно до слёз, до жалкого мычания, до ноющих зажмуренных век больно. Хорошо.       — Прогнись. И Денис прогнулся, закусывая нижнюю губу, пока слеза, едва просочившись меж ресниц, тут же впитывалась в наволочку.       — Дыши. И Денис спихнул подушку в сторону, роняя голову на руки, упираясь лбом в запястья, шумно вдохнул — и боль новой волной окатила с головы до ног. Новый полузадушенный вскрик — дышать было трудно, на выдохах получалось только издавать эти жалкие звуки.        — Молодец. Зато Хозяин тихо хрипел за спиной, сверху, и Денис по голосу его слышал, какой он действительно молодец — и оттого мычание вдруг превратилось в несдержанный, отрывистый стон. К заднице прижались бёдра. Хозяйский член вошёл в него до конца.  Осознание — новая вспышка. Как будто прямо перед носом разорвался снаряд атомной бомбы, и, будь оно так, Денис бы тут же испепелился: сперва слезла бы кожа, потом стёрлись бы кости, и он превратился бы в прах, в грязь, в пыль. Если это — минус сто, то то, что ощутил Титов, — плюс бесконечность.  Хозяин больше не предупреждал, не спрашивал и не указывал. Первые толчки были медленными, но каждый обжигал низ живота, все внутренности. Потом — быстрее. Кровать мерзко поскрипывала. А потом — потом Денис не мог держать рот закрытым и держаться на ногах.        — Боже, Боже, пожалуйста, пожалуйста, бля, — шёпот перебивался стонами, стоны превращались в хрипы, хрипы — во вскрики, — Боже, сука, ещё, прошу, пожалуйста… Это было очень стыдно. Кожа пошло шлёпалась о кожу, Хозяин трахал так, что, казалось, отдачей сшибало на полметра вперёд, но сильные руки крепко держали за поясницу и всё быстрее натягивали на член. Денису казалось, что ни одна шлюха не смогла бы стонать так, как это делал он.  Боль — она не прекращалась. С каждым новым движением она волнами расходилась по всему телу, обездвиживала, как самый конченный транквилизатор, а за ней по пятам неотступно растекалось чистое удовольствие. Поток, сука, поток.  Собственный член головкой упирался в простынь, тёрся нежной кожей о каждую шершавость, и слюна собиралась под нижней губой, норовя капнуть вниз. Это было позорно. В той, другой, прошлой жизни Денис никогда бы себе этого не простил.        — Прошу, пожалуйста, пожалуйста, — шептал он, — я умоляю, пожалуйста…       — О чём ты просишь? — Хозяин хватал под челюстью и запрокидывал лохматую голову назад. И это тоже было просто охуенно.       — Я… — взгляд предательски не фокусировался, глаза, как у пьяницы, моргали вразнобой, а рот даже не закрывался. — Ещё… Пожалуйста… Это «ещё» — Денис не знал, сколько оно длилось. Но кончал он так, что колени тряслись, а руки, словно атрофировавшись, подкашивались в локтях и роняли его лицом в оголившийся матрас. Он кричал, мычал, стонал сплошным дрожащим «о-о-о», хныкал, и из глаз ручьём текли слёзы — таким же потоком, каким боль и эйфория одаривали его ослабевшее тело всё это время. Хозяин же шумно выдохнул где-то сверху, прижал к себе и спустил внутрь, и горячее обожгло изнутри.  Было мокро, грязно и липко. Когда Хозяин наклонился, не выходя из него, и убрал со лба волосы, пот стекал по раскрасневшемуся лбу.  Он был внутри, он был снаружи — Денис плавился и подрагивал.        — Хороший, — голос Хозяина был довольный и насмешливый. Титов улыбнулся в ответ. Глаза закрывались, сон внезапной лавиной накатывал на него.  Ему было страшно, потом больно и охуенно, а теперь — спокойно. Настолько спокойно, настолько тепло, настолько хорошо, что захотелось спать. Как когда он приезжал к маме: пил чай, а после обеда неизбежно засыпал, не в силах ничем заниматься. Как в детстве. Как дома, нет — как никогда бы не было дома. Не потому, что дома было плохо, а потому, что дома ему никогда бы не было так хорошо. Когда сначала страшно, а потом охуенно — такой контраст ничто на свете не перебьёт.        — Я хочу спать, — зная, что глаза уже не откроются, промычал он.       — Спи, — хмыкнул Алябьев. Всё ещё откуда-то сверху, вжимаясь бёдрами сильнее.        — Ещё рано же.       — Тебе в самый раз. Можно. Спи. Быть может, он и вправду ёбнулся окончательно, но перед тем, как отключиться, Денис думал только об одном.  О том, что ему ещё нигде, никогда и ни с кем не было так хорошо. 

***

Аринка стояла у самой воды, одна, когда Алябьев подходил к речке. Он почувствовал её ещё издалека. Таких не почувствовать невозможно. Да и странно это было бы — после стольких лет, после всего.  Девчонка развернулась, качнув водопадом волос. Глаза на него смотрели старые, усталые, цепкие и по-собачьи злые — девки такими не смотрят. Они так ещё не умеют. Чтоб научиться, надо повзрослеть. И обозлиться.  Глаза на него смотрели знакомые. Куда более знакомые, чем Аринкины.        — Хозяин, — своих правил она всегда придерживалась: здоровалась первая. Уважала.       — Здравствуй, Ирочка. Алябьеву нравилось уважение и нравилась правда. Особенно горькая и тщательно скрываемая (от всех, кроме своих, местных — то бишь открывшаяся уже всем, когда её так пытались утаивать, но больная, злая, страшная правда, которой не скрыть, даже если очень постараться). Особенно Аринкина. Иркина. Секрет Полишинеля.  Что никогда секретом не было: Хозяина в первую очередь боялись, а уже во вторую — уважали. Страх со всеми работал по-разному. Взять, например, мента: поначалу сикотил, старался побольше угождать и поменьше путаться под ногами, за спиной отчаянно-злобно жмурясь и стискивая зубы перед вынужденной терпимостью. Только потом пообвык, поменял кое-какие жизненные установочки, кое-что пережил и угомонился. Пообнаглел, конечно, в том же числе, но уважение смиряло всё прочее. Страх обыкновенного рабочего человека с обыкновенными стандартными ценностями очень быстро превращается в обыденность, а после в ничто, если находится внутри слишком долго и при этом не подкрепляется напоминаниями. Хозяин на них не скупился и не скупился бы никогда. Дениска, например, всё время метался от страха к ненависти, от ненависти — к чему-то полуродственному-полунепосредственному. Как бы заигрывался в дитё; когда человек, ответственный буквально за всё в его привычном мире, оказывается в месте, где ему нужно просто выполнять и лишний раз не пиздеть, хочет он того или нет, его всё равно отпускает. Страх проскакивал, когда мальчишка зарывался и забывал, кто он и с кем он разговаривает в неподобающем тоне. На то, чтобы напоминать Дениске о правилах, у Хозяина всегда находилось и время, и желание. Это было по-своему занятно. Аринкин — или Иркин, как посмотреть — страх отдавал поистине женским холодом. Она цепенела, глаза остро впивались внимательным взглядом, как если бы это делали когти хищницы, а лицо не отражало ни единой эмоции. Не все женщины истерят в панике. Такие, как Аринка, стоят на месте и готовятся защищаться.  «Настоящая русская баба», — смеялся про себя Алябьев. Он не нападать пришёл и не карать, хотя нагрешила гражданочка основательно.        — А где твой хвост? — это — некая светская беседа. «Смолток это называется, ты, пенсия», — проскакивал в мыслях насмешливый голос Титова. Хозяин улыбался и вёл себя дружелюбно. Точно так же, как они иногда болтали на заводе. В прошлой жизни (для Арины, когда она была ещё Ирой, разумеется, не для него; у него прошлых жизней не было и быть не могло).       — Максим дома, — по лицу было видно: ей не нравились такие шутки. Но возмущаться Аринка бы не стала.       — Удивительно, — хохотнул Алябьев, — неразлучники разлучились.        — Вы что-то хотите? — вот он — страх сильной женщины. Когда мишура открывает свою истинную бессмысленность, когда все слова, не касающиеся мотивов, становятся слишком раздражающими, как глотки воздуха, которыми перед неизбежной смертью не напьёшься, сильная женщина делает первый шаг навстречу страшному и неизвестному. Неотвратимому.  Хозяин это уважал. Не каждый человек имел смелость и силу смотреть прямо в глаза и спрашивать о том, о чём действительно нужно было спрашивать.        — Отличная ты баба, — улыбнулся он, подходя ближе. — Знай и не бойся: ты мне всегда нравилась. Даже теперь, когда ты Аринка. Я пришёл просто поболтать. Она не отшатнулась и не напугалась. Удивилась — это да. Наверное, любой бы удивился на её месте. Кроме, конечно, Дениски.       — Как тебе живётся теперь? — Алябьев остановился рядом, но не слишком близко. Он знал: само его присутствие — это уже опасность. И часто этим с удовольствием пользовался. Сегодня же этим пользоваться не хотелось.       — Я получила то, о чём просила, — внимательный женский взгляд перескочил на воду, сделался менее цепким.        — Я спрашиваю о том, каково тебе с этим жить? Это не был вопрос с подковыркой. Хозяину правда было интересно.  Он знал, что, какой бы ответ ни получит, поймёт всю его суть от и до. Поймёт, но никогда не ощутит то, что в слова вложит человек. Даже такой, как Аринка; как та женщина, которой на самом деле она являлась.        — Я представляла всё по-другому, — отказываясь сыпать романтическими прикрасами, честно созналась Аринка. — Но я благодарна за то, что имею. И никогда не пожалею. Ни о чём.       — И о дочке?  Тишина разрезала и без того нелёгкий разговор. Аринка замолчала, отвернула голову, скрывая лицо за длиннющими густыми волосами.  Больная тема, конечно. Но какой бы тяжёлой она ни была, Алябьев знал, что Аринка знала: это было, это есть и это будет. И от этого никуда не сбежать, поэтому нет смысла даже пытаться опровергнуть эту простую, элементарную даже для людей истину.  Просто когда правда не нравится, о ней не хочется говорить. А Аринкина правда не нравится даже такому существу, как Хозяин. Это показательно.       — Я не знаю, — призналась она. — Я всегда чувствую эту грязь, я о ней помню, я не забываю. И это мерзко. Ей страшно и плохо, она теперь не она. Я теперь она вместо неё, и это позор, — холод её голоса отзванивал сталью, когда ещё войны велись не при помощи свинца. — Но когда я смотрю на себя в зеркало, я восхищаюсь тем, что вижу, и тем, что теперь это я, — она развернулась, посмотрела в глаза.  Вот, подумалось Алябьеву, во что превращается человек. Плохое создание. Отвратительное. И настолько близкое, настолько пóнятое и понятное, что не находилось никаких слов. Хозяин их, впрочем, и не искал — не испытывал такой надобности.       — Твоя дочь боится.       — Я знаю. Я её защищаю.       — Она боится из-за тебя, — улыбка сама наползла на лицо.       — Я знаю. Я забочусь о ней как могу, — в этом была правда. Как могла, так и заботилась.        — Она не свободна.       — Никто не свободен, — и в этом тоже была правда. Аринка поражала не только тем, что совершила, но и тем, что всё прекрасно осознавала.  Плохое создание, страшное создание. Молилась о чуде, а в жизнь претворила кошмар. И жизнью такой теперь наслаждалась.  Мог бы Алябьев пугаться — точно б испугался. Но не Хозяину бояться своих собственных тварей. Он гулко, низко захохотал. Пришёл поговорить, пообщаться — от Титова отдохнуть, — а удалось ещё и посмеяться.        — Ну ты, Ирочка, и фрукт. Кадр.       — У нас откровенный разговор?  Алябьев рассмеялся сильнее. Теперь стало ещё и интересно.       — Уже — да. Хочешь мне что-то неприятное сказать? Ну, говори, сейчас можно уж, ладно. Послушаю. Аринка развернулась лицом к лицу. Обсмотрела с ног до головы, будто приценивалась: сколько правды можно сказать? Сейчас ей можно было говорить всё. Хозяин хотел послушать.       — Вы, Хозяин, меня зря пытаетесь на совесть вывести. Я знаю, в чём и как виновата. И что человек я страшнее любого зверя, я тоже знаю, — говорила она, — только Вы ж ведь такой же. Только ещё и всемогущий. У Вас свой есть «хвост», свои заботы, своё хозяйство. И Вы его защищаете точно так же, как я — Аринку.        — Это ты про Дениску, а, Ирочка? — улыбался Алябьев. — Это кто его защищает, по-твоему? Я, что ли? Мне б самому от этой холеры защититься, — подшучивал он, щуря глаза: с правдой в женских словах трудно было поспорить. И отчего-то она нехорошо ложилась на душу.       — Не юлите, — спокойно, стойко, холодно проговорила она. — Всем уже известно, какая это у Вас холера и какие у Вас с ней отношения. Я не про это. Я говорю о том, что мы с Вами похожи. Не надо меня обвинять только потому, что Вам это нравится. Теперь у Вас есть то, что есть у меня. В этом вопросе мы с Вами похожи. Вот, что я хотела сказать. Мне пора.       — Пора?        — Хвост заждался. И дочка. Алябьев провожал её взглядом и улыбкой. Нравилась ему Аринка, нравилась. Отличная была баба.  И мыслила правильно. И вещи правильные говорила. Только сама по себе чудовищем была, а так отличная баба. Не сказала она, правда, ничего нового. Что вообще могло стать новым для Хозяина? Ничего.  Вот если б Дениска рыбачить научился — другое дело. Это да. Нонсенс.

***

      — Это когда-нибудь кончится? Денис теребил между пальцами край наволочки. Сам ещё проснуться толком не успел, а рот уже открылся. Это, однако, не раздражало. Наблюдать за мальчишкой было интересно. Алябьев поправил очки, прикрыл книжку. С утра он был не прочь и поболтать. Тем более, если Титов задавал хорошие, интересные вопросы.        — Что именно? Поконкретней, мальчик.       — Да я просто… — раззевался, потянулся, опять сбил всю простынь. Зевотой заразил, собака, — ну, знаешь… Бытие это всё. Житие. Оно в Топях у каждого бесконечное?       — Всё имеет свой конец.        — Ну, не-ет, — подныл, недовольный ответом, но так, слегка. Всё же не до конца проснулся: вместо выноса мозга получилось просто чуть-чуть покапризничать. Больше для виду. Потом уложился щекой на плечо, — я про другое же спрашиваю. Помереть тут, конечно, можно, это вообще запросто, я уже понял, не дебил. Но ты ведь не помрёшь? И баб Нюра. И Аринка, или кто она там такая. И мент этот придурочный. Не помрёте же вы все?  Хозяин улыбнулся шире. Свободной рукой провёл по тощему бедру — человеческий окорочок на него закинули без лишней скромности. Почти приглашающе, только в этот раз скорее просто чтобы было. По утрам Дениска вообще был особенно… располагающий. Ко всем своим выходкам и поведению располагающий.        — Зачем ты спрашиваешь, мелочь? Тебе куда эти ответы? Чё делать с ними будешь, когда получишь, а? Ты подумал? — справедливо подметил Алябьев.  Вопросы-то были пускай и хорошими, даже местами приятными — потому что задавал их тот, кто, казалось бы, о таком и не задумался бы никогда, а если б заставили об этом размышлять, то испсиховался бы весь и ко всему прочему всех кругом довёл бы, — но на деле человеку совсем не нужные. Ни к чему на них ответы знать. Ничего с этими ответами сделать не получится. Узнаешь, не узнаешь — у всего будет один итог.  Потому что конечно всё. И все. Кто помнит — тот вопросов таких не задаёт. Другими делами занимается. Поважнее.       — Мне интересно, — просто отвечал Денис. Вошкался и жался ближе, как будто место своё потерял и теперь искал его слепым щенком, — ну, просто так. Я ж ничего с этим не сделаю всё равно. Я, вот, мог тебя убить тогда. Но если ты бесконечен, то как бы я тебя вальнул? Никак же. Но ты сказал, что я мог. Значит, не такой уж ты всемогущий?        — Я не всемогущий. И слава…       — …Богу? — заулыбался: щека выдала своим движением, крепче вжалась в кожу. Смешно стало, шутим, посмотрите-ка.       — Вселенной, Денис, всё вселенной.       — И ты из этих, что ли? — а теперь нахмурился. Не понравилось, поглядите. Не оценил шутку юмора. — Ну, я ж серьёзно спрашиваю. Не угорай надо мной, — ещё Титов по утрам становился особенно искренним и простым. Не выкобенивался. Практически. Хозяин подумал-подумал, погладил ногу, не убирая с себя. И решил, что, пожалуй, и правда не будет над Денисом подтрунивать. Пусть знает.        — Не бесконечно тут ничего. И меня убить можно. Тебе — можно было, но уже, знаешь, вряд ли. Опоздал. Надо было раньше думать. И в Топях когда-нибудь всё закончится. Я ведь неспроста сыном обзавёлся, наследником. После меня будет главным, и правильно. Нельзя, чтоб вечно одно и то же было. В конечности и есть бесконечность, про которую ты спрашиваешь: всё меняется, но на самом деле остаётся прежним. Что остаётся — остаётся неизменным навсегда. Какой в этом толк? Новое вырастает только потому, что есть старое. Старое воспитывает, показывает, как надо, оберегает, направляет до поры до времени. А потом уходит, и новое, каким бы другим, от старого отличающимся ни казалось, в конце концов повторяет судьбу. Постепенно растёт, матереет, само становится старым, чтобы уступить место другому, более новому, свежему, молодому. И так круг за кругом.  Денис притих. Даже задышал тише.        — То есть, — но долго не выдержал, — ты сказал, что даже в этой Мухосрани всё когда-то закончится. Но потом сказал, что новое сменит старое. Потому что всё равно всё одно и то же. И всё повторится. Это ж тогда получается, что здешний пиздец, по сути, всё-таки бесконечен, не? Путаешь меня? Я ж попросил не угорать, — заканючил, снова завошкался. Алябьев не врал. И не смеялся. Человек запутался — это нормально. Особенно для таких вопросов.        — Ты спросил — я тебе ответил. Не надо, Денис, капризничать, если ответы на твои вопросы тебе не нравятся. Пора уже привыкнуть, — вот сейчас — да, немного посмеялся. Ничего, не убудет.        — А если ты скоро умрёшь?        — Похорóните.       — Мне что тогда делать?       — Что захочешь.       — Нет, ты мне нормально скажи, что мне делать, если ты умрёшь, — потребовал охамевший мальчишка. То уже был не такой трогательный и располагающий Денис.       — Ты в маленького-то не заигрывайся, — однозначно пресёк Алябьев. — Что посчитаешь нужным делать, то и делай. А то что: раз с тебя ответственность всю сняли, так можно не решать вообще ничего и никогда? А, Дениска? Так, что ли?        — Вот зачем ты начал? Хорошо лежали же, ну бля, — аж поморщился, как будто корку с вавки только зажившей содрал. Не нравилось, когда мордой тыкают. Конечно. Даже правильно: таким, как Дениска, о содеянном и предпринятом ими надо напоминать. Особенно о плохом. Иначе забудут. — А если я первей помру? Чё делать будешь, а? Алябьев притих. Дениска замолк следом, замер — о важном спрашивал. О таком, на что точно хотел ответ получить. Зачем только все эти вопросы он считал важными — непонятно было.  И что делать, если бестолочь ненароком смерть свою сыщет, тоже непонятно. Неприятно. Жалко будет. Почему-то тогда Алябьеву будет жалко. Не всё равно.       — Чё молчишь? — Дениска пихнул вбок, поднялся на острых противных локтях. Глаза открыл. Совсем проснулся. — Погрустишь хоть, а? Или так — сразу для рыбалки заготовочки сделаешь? Смотрел в глаза, даже щурился. Какой-то конкретный ответ искал. Очень уж прытко, как-то отчаянно серьёзно искал-высматривал.  Хозяин положил руку на лохматую макушку.       — Не будет такого. Всё, отстань от меня. Хочется кровь посворачивать — иди журналюге сворачивай. А не то получишь.  Дениска насупился, что-то там проворчал и пошёл начинать свой день. Не добился своих ответов, добился не тех, которых хотел, и пошёл недовольный. Алябьев усмехнулся. Хохотнул только тогда, когда беспокойное хозяйство воду в умывальнике включило. Не будет такого, чтоб Дениска раньше помер. Хозяин позаботится. А заботиться он умеет основательно.

***

Первая охота стала неожиданно нервным мероприятием.  Вообще, В. В. как-то не брал Дениса никуда с собой. Так, пошляться, что-то проверить-посмотреть брал, и в основном на такие дела, где ему невозможно было помешать. Или когда был не против того, что Денис под ногами путается.  Короче, на херню какую-нибудь брал. А вот на охоту — никогда. Никаких серьёзных дел не доверял.  И тут сказал:       — Завтра новьё приезжает. Надо ребят встретить. И к рыбалке подготовиться. Денис сперва даже заехидничал.        — А чё это ты такой жестокий, а? Этим даже чуда никакого не разрешишь? Черствеешь с годами-то, пенсия.  Хозяин недобро посмотрел из-под очков, Денис захлопнулся, и всё — вопрос был закрыт.  Он даже и не подумал о том, что вот такое оповещение может что-то да значить. Хозяин вообще не отчитывался: после того раза с трёх- или скольки-то там дневным игнором Денис угомонился, перестал изводиться, зная себе заранее, что если Хозяина нет, значит, он где-то по делам, и истерить не надо. Как вернётся, так и будет, ни раньше, ни позже. Возвращение Денис всё равно никогда не пропускал. И не пропустил бы: он Хозяину так-то тоже нужен был. Хорошо ему было. Нравился же ж ему Денис. Пропусков не допустила бы ни одна из сторон. На следующий день Дениса чуть ли не вытряхнули с кровати.       — Обалдел, а, мелочь? Живо проснулся. На улице тебя жду. Ишь ты… Пожарник… Денис путался в ногах, в штанинах и в рукавах этой блядотной шубы. Ночью холодало — близилась осень. А ничё другого накинуть не было, только это проститутское недоразумение.  Из дома он выкатился едва умытый, лохматый и всё ещё сонный. В грудак пихнули ружьё — уже знакомый аппарат. Дуло, однажды побывавшее в его рту, очевидно, сегодня должно было всё-таки прибрать к рукам чью-то жизнь.       — Я не знал, что мне с тобой надо, — возник Денис. Да и не то чтобы возник. Просто не ожидал.        — Надо ж тебя хоть чему-то учить. Вот и будем учиться, — как-то особенно весело ответил В. В. При другой обстановочке, может, у Дениса и коленочки-то затряслись бы. Азартом от Хозяина несло как надо. Ему такое было к лицу.        — И что, прям доверяешь мне? — Денис потряс ружьё в руках. — Вот настолько доверяешь? Хозяин снова смерил взглядом, от которого сделалось немного стыдно. Но Денис виду не подал.       — До тебя и это долго доходит? Смех. Вот тебе и Москва, называется, — Хозяин продолжал веселиться, а у Дениса под ложечкой начинало подсасывать. Он, конечно, знал, что придётся делать. Он в таком, если уж на то пошло, один раз уже поучаствовал. Паршиво, хуёво, но поучаствовал. Новостей и изменений в процессе не предвиделось. Вряд ли бы Хозяин поменял какие-то свои правила. Приезжие — «новьё», как их цинично обозвал Алябьев — показались Денису более смелыми, чем их восхитительная пятёрка, дёрнувшая к монастырю когда-то в прошлой жизни. С этими Хозяин действительно не так чтобы церемонился. Как только пересекли черту, сразу остановил машину. Четверо ребят поднапряглись.  Хозяин сделал вид, что корыто сломалось. Вышел чинить. Денис остался с новьём наедине. Дылда-задохлик-очкарик, сидевший прямо за ним, похлопал по плечу.       — Бро, — громким шёпотом позвал он. Денис еле сдержался, чтоб не дёрнуться в сторону, — чё-то странный этот мужик. Он нас точно в монастырь-то везёт, а?  Про себя Денис прямо заржал. «Ослина ты тупая, так если тебе странным всё кажется, ты нахуя ко мне-то обращаешься? Я ж вместе с этим мужиком приехал, я ж не с вами, ну алё».        — Чувак, не ссы, — вальяжно отвечал Титов, — ну, бухает мужик, несладкая жизнь-то, ну. Чё сразу «странный»? Хмурый и хмурый, хуй с ним. Это ж вообще работа наша — вас, туристов, переправлять. Нам за трансфер платится. Если вас не довезём — пиздец нам. Сами тогда в монастырь пешкодралом похерачим грешки отмаливать.  Девчонки сзади похихикали. Очаровались, конечно. Курицы. А очкарик как-то неожиданно обрадовался:       — О, так ты не здешний, да?        — В смысле?        — Ну, это, я не думал как-то, что здесь слово «трансфер» хоть кто-нибудь знает. Денис для виду добродушно хмыкнул. Хозяин как раз захлопнул капот. Как хорошо, что дольше положенного с новьём пиздеть не надо. И как он каждый раз слушал это говнище?..       — Не серчайте, ребятишки, — закряхтел В. В., усаживаясь обратно в драндулет, — старушка моя подводит. Но доедем, доедем. По кочкам, по кочкам, по маленьким дорожкам… — завёл колымагу, она затарахтела, и поехали дальше. В чаще кочки и маленькие дорожки прекратились. До монастыря новьё не доехало. Хозяин отвёрткой — той самой, Денису уже хорошо знакомой, знаковой — с разворота продырявил одной из девчонок горло. Трое прочих охуели на месте. Началась возня, кипиш, крики, вопли. Очкарик выпрыгнул из машины, побежал. Девки заревели. В этой партии характерных и сообразительных, видимо, не было.       — Не сиди! За ним! Живо! — рявкнул Хозяин.  Денис почувствовал, как поджался пресс. Схватил валяющееся в ногах ружьё, которое никто из туристов даже не заметил, выпрыгнул из тачки и побежал. Было очково — очково задохлика, который задохликом, оказывается, и не был, не догнать, очково перед Хозяином накосячить. Это только умом понимаешь, что никуда попавшемуся додику не сбежать уже, всё, поздно, а на деле-то мысли совсем не к этому возвращаются.  Ноги путались, но Денис бежал. Руки уставали держать оружие, но держали. Очкарик убегал, но Денис отчаянно догонял. Готовился выплёвывать лёгкие, проклинал сигареты, но догонял. И догнал.  И выстрелил. Как только предоставился шанс выстрелить, не прицеливаясь, тут же выстрелил. Дылда упал лицом в землю. Даже не вопил. Денис стоял над ним, может, около часа. Ничего больше не мог сделать. Стоял и смотрел.  Адреналинчик перестал поступать, и смелости поубавилось. Вернулся ахуй. Вернулось мрачное затишье. Вот, он снова убил человека. Пал ещё ниже. Теперь руки точно были в крови. Даже если так, визуально, оставались чистенькими. Он же даже не сопротивлялся этому приказу. Этому щучьему велению. Тогда, с Элей, хоть как-то… А теперь… Теперь — нет… Потом рука Хозяина хлопком опустилась на плечо.        — Молодец, — зашептал он на ухо. Спиной Денис чувствовал его грудь и живот, — молодец, Денис Титов. Ты просто умница.        — Вот теперь тебя хвалю я, — каким-то не своим голосом и не своими словами зашептал Денис в ответ, — вот теперь тебя люблю я… Так, что ли?.. А?.. Хозяин его одного не оставил. Не велел отворачиваться, когда вместо Денисового плеча сжал в руках рукоять топора. Делал своё дело молча. И сильно. Теперь не заставлял делать это вместе с ним. Когда закидывал голову в мешок, смотрел в глаза. Денис смотрел на голову, но взгляд Хозяйский чувствовал самым отчётливым образом. Дома руки затряслись, на глаза накатились непонятные слёзы. Алябьев рук мыть не стал. Как увидел подступающую истерику — дерганул за шкирку, потянул к себе, схватил. Кровавыми, железом воняющими руками гладил по лицу.        — Молодец, мальчик, молодец, — только и приговаривал. Головы валялись в мешке на полу, а большие руки, собравшие их в нём, стягивали шубу, кофту и расстёгивали штаны. Трогали грудь, цепляли соски. Пальцами проводили по губам. За бёдра притягивали ближе. Самым страшным массажем на свете ласкали голову.        — Молодец, Денис, хороший, ты хорошо сделал, — низкий, ровный, вкрадчивый голос гипнотизировал. Глаза закрывались, а слёзы так и стекали вниз по щекам, — порадовал Хозяина. Хозяин доволен своим Денисом. Снова было больно. Но хорошо. Боль от того, как растягивало внизу, отключала от реальности. Сужала этот мир до тех мест, где Хозяин прикасался к телу. Где были касания, там был он. И он был здесь. Слишком близко, чтобы оставлять место для мыслей о чём-то другом.  И глаза открывались, чтоб закатиться, а рот — чтоб попросить:       — Ещё… Денис не знал, насколько уместно было бы описать происходящее в тот день нежным, но где-то на уровне глубины души он чувствовал, что Хозяин был нежен. Конечно, не как все прочие люди, нет. Балансирование на грани страха и удовольствия просто приправили толикой медленности, размеренности, даже аккуратности — это не был верх нежности.  Хозяин водил по нему руками, сжимал кожу и напряжённые мышцы. Медленно нагибал или прогибал, держал крепко, но не слишком сильно. Забирал волю, которая Денису мешала, и подчинял себе, отвлекая, заставляя забыть о всём прочем. Это помогало. Это оживляло. Это неожиданно придавало сил. Потом Денис сам прижался губами к колючей щеке. Алябьев смотрел на него спокойно, не смеялся над нелепым жестом, а принимал его. И Дениса таким тоже, вот, принял. И успокоил. И вернул из одного кошмара в другой, знакомый, родной, свой собственный. За это захотелось поблагодарить — редкое для Титова желаньице, — и он, бессильный, просто поцеловал в щёку. Это был его личный верх нежности. Пока сон не успел накрыть с головой, Денис, укладываясь, вспомнил про интерес, который держал его ровно до спуска курка.       — А почему сегодня всё так быстро было? Торопился с новьём разделаться — зачем? Погуляли бы они, помолились бы, в долгу перед тобой остались, так же заебись. Хозяин перекинул руку через его сырую шею. Стало теплее.       — Память отшибло тебе, что ли? Учил я тебя. Чтобы потом не мешкал и не косячил. «Потом» — оно всё-таки будет. Денис улыбнулся. Веяло жестокостью. Но уже доверительной, честной, без заигрываний. Закрывая глаза, прижимаясь щекой к горячему плечу, Денис всё ещё чувствовал это: и разбитость после содеянного, и спокойствие после едва уловимой нежности. В ту ночь о нём позаботились. Страшно, жутко, неправильно. Совсем не по-человечески. Но позаботились. У него никогда такого не было. И он никогда не хотел кого-то за это благодарить или одаривать тем же в ответ. В Топях всё случалось впервые.