Соционическая комедия в сельской местности

***

××× Ах, этот край, просторный край! Ах, захолустье тишины! Здесь никому мы не нужны. Наш неприступный сельский рай, Ты — дивный край, Ты — дивный край!..

(1968 г., П. Кочкин)

××× Посёлок городского типа Н. имел некие цивилизационные просветы, которых, к счастью, было недостаточно для вхождения в городскую агломерацию. Стояло пасмурное августовское утро. По ничем не замощённой проезжей части, разбрызгивая грязь на поезжающие мимо автомобили, весело скакала дувчушка в длинном водоупорном плаще цвета хаки и грязных чёрных резиновых сапогах с заплатами. Под расстегнутым плащом была видна тёплая чёрная шерстяная кофта до колен, сзади которой, на том самом месте, обозначалось полузасохшее пятно грязи, что свидетельствовало о том, что девушка навернулась возле своей калитки не многим более, чем десять минут назад. Кофта была подпоясана капроновым чулком, главным образом из-за недостатка пуговиц. Там, где кофта кончалась сверху — виднелся воротник голубой мужской рубашки. Там, где она кончалась снизу — были старые джинсы с драными коленками, пятнами от травы и краски. Неукротимый поток брызг из-под сапог девушки заставлял водителей прижиматься к противоположной стороне дороги. Шёл проливной дождь. ××× Тем временем, в доме номер пять по улице Кочкина хранение домашнего очага доставляло хозяевам (а точнее хозяйкам) массу проблем. Перед раскрытым печным хайлом на табурете сидела девушка, хотя сказать, что это была именно девушка любому зрителю захотелось бы в последнюю очередь. Прежде всего это был философ. В его задумчивом и несколько печальном взгляде читалось невозмутимое спокойствие, по которому можно было сказать, что этот философ — явно знаток своего дела. За знанием дела и спокойствием вырисовывался облик Бальзачки, меланхолически крутившей кочергу в своих маленьких ручках. Дотянувшись рукой до каминной полки и нащупав коробок спичек, Евфимия Ларионовна (так её звали), принялась выискивать в нём какую-нибудь небракованную, перебирая содержимое маленьким пальчиком с аккуратно подстриженным ногтем. Поковырявшись с полминуты, но нашедши наконец-таки более-менее кондиционную спичку, Бальзачка снова попыталась поджечь газетный ком, мирно покоившийся в сумрачном жерле печки-шведки. Отчётливый топот на крыльце на миг предварил ворвавшееся на веранду озоновое дуновение свежести, и в следующую секунду рядом с табуретом рухнула охапка дров. — Ну что, не зажигается? — отдуваясь и шмыгая носом, спросила вторая весталка, так мужественно принявшая на себя обязанность принести дрова из сарая в эту ураганную погоду. Это была девушка плотного телосложения, ростом около ста семидесяти пяти сантиметров, одетая в синюю вязаную кофту на пуговицах, манжеты которой были аккуратно подвёрнуты, и чёрные рабочие брюки. — Дось, это невозможно — жалобным голосом заворчала Бальзачка. В трубу заливает дождь и никакого толку! Нет тяги. Четверть часа спустя, когда девушки планировали израсходовать на столь неблагодарное дело последнюю в доме спичку, где-то на крыльце раздалось дикое грохотание. — Молния ударила в наш дом!!! — Бальзачка схватилась за голову, — Хотя нет… если это молния, то мы сдохли бы в ту же секунду, и наш пепел закопали бы в нашем же огороде, потому что мы никому не нужны, потому что все наши друзья… Монолог пришлось прервать, поскольку Наполеонка уже шла открывать дверь, а её подруга в глубине души считала, что если и умирать — то лучше сразу вместе, чем потом одной — от горя. Нехотя встав, Бальзачка поплелась следом, что-то бормоча себе под нос и спотыкаясь на ходу: окна в прихожей были зашторены, а статная фигура Наполеонки в этот момент уже практически полностью загораживала единственный источник тусклого уличного света — дверной проём. Авдотья Наполеоновна стояла на пороге и силилась рассмотреть копошащееся нечто на отмостке перед домом — этим «нечто» оказалась Синька. Для Доси её появление не было радостной новостью — и на то были свои причины. Но сейчас она лишь подала руку неудачливой Дон-Кихотке, помогая подняться по скользким от дождя деревянным ступенькам. Где-то за спиной послышались негромкие шаги Бальки и привычное неразборчивое бормотание. — …зато не пришлось бы тратиться на крематорий… Заглянув через плечо подруги, Евфимия Ларионовна мгновенно оценила обстановку, и не найдя в ней ничего примечательного, вытащила из стоявшей на крыльце корзины яблоко и, потерев его о рукав, принялась задумчиво жевать. Мысли в её голове лениво ползали, как улитки в банке. Слушая вполуха разговор напки с донкой, она пыталась воспроизвести последнюю пришедшую гениально-экономичную идею, которую от рассеянности тут же позабыла. В момент, когда донка, захлебываясь от волнения, излагала во всех подробностях, как ей катастрофически не хватает времени «и на шитьё, и на жнетьё, и на житьё, и на… и на… и на…», Евфимия наконец-таки поймала за хвост мыслю-беглянку, и, дожевав яблоко, изрекла твёрдым спокойным тоном: — …и на такси. — Что? — как по команде, вскрикнули обе экстравертки, лихорадочно стараясь осмыслить столь неожиданный поворот сюжета. — Такси до крематория. — Мне не надо! — Донка испуганно замахала руками, — Я жива, цела и пока что вполне себе довольна жизнью. И буду ещё довольнее если меня чем-нибудь угостят, наконец, в этом доме… При этих словах гостьи Авдотья Наполеоновна невольно вздрогнула: ей показалось, что дон-кихотовский нос в своём шпионском манёвре уже дотянулся и до заветной кастрюли, где на мягкой рисовой перинке уютно покоились и грели друг друга паровые котлеты.