can you touch me?

Сумка роняется на пол, отчего пыль разлетается облаком и растворяется в старом, как и это место, воздухе, оседая остатками на брюках и стенах с пожелтевшими бумажными обоями, которые не менялись с нулевых годов из-за замыленности глаза и безразличия хозяйки. В прихожей с продолжением в виде коридора дискомфортно из-за темноты, старости и долгого одиночества в доме, Хосок включает свет, снимает кроссовки и пальто, второе оставляя на крючках слева от него и смотрит в зеркало, висящее напротив верхней одежды, с опаской, будто там кого-то может увидеть. Ему везет — там никого нет — или он сходит с ума, ведь глупо о таких вещах задумываться, и Чон делает неуверенный шаг, отчего старенький дом наполняется скрипом досок под потертым линолеумом, и Хосок сжимается внутри, словно все тени заходящего зимнего солнца на узорчатой тюли стали огромными копьями и вот-вот его пронзят насквозь, оставив истекать кровью, скатившись по стене на пыльный пол. Парень делает еще шаги, лишь бы пройти мимо кухню справа от него к двери в ванную комнату и взяться за ручку, как за единственную связь с миром и безопасностью. Он осматривается: ковер с красными узорами виднеется в проеме в конце недлинного коридора уголком, краска на дверях санузла и ванной потрескалась, линолеум местами облез до переживших свое досок, оболочка стен скручивается отклеившимися краями, видны потеки от протекающей крыши. Хосок не отпускает ручки и смотрит перед собой, не смелея идти в гостиную и спальню, будто что-то можно найти ужасное. Что-то ужасное в доме бабушки, которая не живет уже несколько лет тут? Труп, впитавшийся в кресло? Повешенного парнишу? Труп животного, которых бабушка ненавидела и никогда не заводила даже кота? Бред. Хосок мотает головой и ощущает в теле холодок. Именно в теле — будто он прошелся насквозь, зацепился кончиками пальцев с коготками за каждую клеточку тела и покинул, оставив с заполненной пустотой непонятности, — отчего жутко и хочется повернуться. А еще страшно до желания исчезнуть и раствориться, проснуться ото сна и из-за него никогда не подумать о поездке сюда. Бред, бред, бред… Ничего в этом чертовом забытом доме нет, никого нет и не было с момента уезда бабушки. У Хосока в голове тысяча и одна документалка про убийства и мистику и виной всему они, а холод по телу — игра воображения, которое подкидывает еще шуршание входного коврика, где стоит сумка, и парень оборачивается, боясь и одновременно надеясь увидеть не потустороннее существо, а бездомного. И видит. Только вот, не особо ясно, кем является бледная темноволосая фигура паренька, сцепившего в замок руки за спиной и изучающего сумку Чона, слегка наклонившись вперед. Хосок пугается, а страх утягивает его на пол покосившимися ногами, но незнакомец, если его вообще живым назвать можно, ведь сквозь тело можно разглядеть деревянную некрепкую дверь в белом фильтре или тумане, никак не реагирует на это. Может быть, галлюцинации? Хосок слишком мало спал? Тут развился грибок аспергилл и он сходит с ума? — Кто ты? — паренек (внешне ему больше семнадцати не дать) ведет взглядом по стенам и обращается к Хосоку, который слова не может произнести от забившегося в горло комка страха, царапающего глотку и душу. Чон сглатывает и руками упирается в пол, чтобы отползти подальше от неизвестности, но не получается: руки не слушаются, как и все в этот чертовски ужасный и страшный момент, оттого и не шевелится. Незнакомец не меняется в лице и выпрямляется, совершая пару шагов в сторону гостя, и Хосок испуганно отползает к стене, вжимаясь в нее спиной, надеясь провалиться сквозь текстуры и навсегда забыть это место. А незнакомец будто пустой не только визуально — на лице нет эмоций, он не дышит и почти не моргает — шагает и практически не касается пола, затем садится напротив к стене в узком коридоре и выдыхает, осматривая гостя без пристрастия. — Прошу, скажи сначала, кто или что ты, — выдыхает негромко Хосок и пересекается поднятым взглядом с чужими глазами — черными, пугающими и пустыми — и напрягается еще сильнее, прижимая ноги к себе, чтобы случайно не коснуться чужих, сложенных в позу лотоса, и не разозлить. — Призрак, — и жмет плечами. Говорит так легко и спокойно, будто родился им, смотрит в сторону и ведет губой на вздохе. — Никогда не видел? — и смотрит в ответ, но как-то живее и грустнее. Хосок это ощущает, а на вопрос запоздало мотает головой в отрицательной манере. Призрак усмехается. Кажется, еще более живо. — Значит, смотри, пока я тут. Хотя, мне кажется, я никуда не уйду, — он осматривает коридор — тюрьму на веки — со вздохом. — Так кто ты? И зачем ты тут? Бабка умерла? У нее была родня? Ну, живая родня. Хотя, живая получается? Раз ты тут. Наследник типо? — тараторит призрак. Ожидая ответа, сменяет тему, ведь гость не особо выглядит настроенным на диалог: — Меня Юнги зовут, кстати. И, знаешь, если я смогу тебя коснуться, значит ты значимую роль мог бы сыграть в моей жизни. Ну, или если ты там родственник кровный, вроде бы, — и тянется к колену, чтобы собрать свою полупрозрачность в более осязаемую форму и коснуться. И касается, отчего глаза пропускают искорку, бликом скользящая по ним и утопающая в черноте глубокой, прячась в пустоте, где раньше было сердце. Хосок облизывает губы и шумно выдыхает от тревоги происходящего, необычности и особенности призрака, до ладони которого доходят пары теплоты со рта. Призрак скользит холодом ладони по ткани штанов и смотрит на гостя его одиночества; Хосок не знает, куда себя деть и лишь глядит на ладонь, ощущаемой очень непривычно. Напряжение в теле от прикосновения только увеличилось, он вытягивает их справа от парниши и тот садится спиной к стене, чтобы недоверчиво сказать: — Значит, всё-таки её внук, да? — Меня под опеку взяли, — и сглатывает, тревожным взглядом осматривая пол. Получается, им суждено было встретиться. Но бабушка никогда не говорила о Юнги, отчего странные ощущения непонятности и неопределенности переполняют желудок и в момент сжимают в маленький комочек, стоило Юнги коснуться уже плеча и проверить, точно ли он ощущает человека. Ладонь скользит в волосы и призрак изучает прядки, присматриваясь внимательно и с той же искринкой, стараясь за них зацепиться, но плотности физической оболочки недостаточно, оттого они остаются почти в том же положении. А Хосок смотрит в пол с искринкой, робко перебирая пальцы и не зная, что ощущать от такого. Для робости причин еще не возникло, но организм теряется и не знает, чего ждать и что от него хотят. Призрак может зацепиться коготками, как в момент прихода Хосока сюда он зацепился, пройдя сквозь тело, и свернуть шею, разодрать кожу, несмотря на свою визуальную слабость. — Значит, она должна была познакомить нас, — он отползает к стене напротив Хосока. — И я даже не представлю, как ты мог играть роль в моей жизни. Особенно очень значимую. — Наверное, были причины, — жмет плечами от незнания, что стоит сказать. — Жаль, что им не сбыться, — глаза опускаются и Хосок улавливает потухшую искру, ускользнувшую за пределы тела призрака, который стал еще прозрачнее. — А ты чего приехал то? Она померла? — Она скончалась спустя год, как приехала. — Но это было не в этом году, — Юнги покидает коридор и возвращался из спальни с тетрадью и ручкой, которые, примечает Хосок, держатся достаточно крепко между сильно сжатых пальцев. Положив её меж ними на пол, открывает и поворачивает к Хосоку, которому открывается вид на непонятные по почерку записи и крестики ниже. — Я помечаю каждый новый год крестиком, — и тычет пальцем на названные элементы. — У соседей каждый год огромный салют, поэтому я никогда не пропускаю момент для нового крестика, — отсаживается, — можешь полистать, но там ничего интересного. — Ты можешь трогать предметы? — Хосок поднимает взгляд и получает в ответ на вопрос кивок. В тетради и правда ничего интересного: какие-то страшные образы, подобные тем, что приходят во время паралича, крестики в имитации календаря и записи, похожие на страницы из личного дневника. Их Хосок не спешит разбирать, да и ради приличия не стал. Призрак смотрит в сторону окна в гостиной, откуда падающие снежинки напоминают о времени года. — Так зачем я показываю тетрадь то, — отвлекает Хосока и садится ближе. — Это за каждый год моей жизни в одиночестве, — скользит от первого до последнего пальцем, помогая Хосоку посчитать. — Их тут семь. Семь лет назад произошел ужасный аморальный поступок, из-за которого я тут — призрачный и нахуй никому не нужный, — и поджимает губы. Тревога достигает тела Хосока и впивается клыками в сердцебиение, отчего оно ускоряется, как и поток непонятщины в голове. Так хочется задать тот самый вопрос про смерть, про его появление тут, про происхождение, но ни язык, ни нормы приличия не дают открыть рот. — Так надолго ли ты тут? Мне стоит тебе что-то рассказывать или должного внимания я не получу? — Я тут временно, — мужчина закрывает тетрадь и отодвигает ее призраку. — У меня проблемы с работой. — А чего так поздно приехал сюда? Мог же давно продать еле живое наследство, — пальцами он цепляется за неё и кидает в проход в гостиную. Она ударяется о большой шкаф с посудой напротив входа и спадает несуразицей помятости. — Бабушка потребовала, чтобы завещание было вскрыто спустя семь лет. — Чудная, — Юнги встаёт и следует в комнату. Еле слышное «сука» остаётся липким ощущением на теле и душе Хосока, он строит связь жаргона с произошедшим и обрывает мысли, не давая себе придумать очерняющие бабушку истории. Призрак скрывается в спальне. — А ты долго там сидеть будешь? — он выглядывает из-за угла. Хосок бегло смотрит на Юнги и стены, затем на сумку и жмёт плечами. — Я не знаю. Будь ты человеком, который тут нелегально живёт, то было бы проще, но ты другое и я в замешательстве. Мне вообще стоит тут находиться? Это, получается, твоё место, да? — Да, оно моё. Но я не против тебя, даже наоборот — я хочу, чтобы работа не нашлась как можно дольше, — и тихо смеётся, поселяя внутри Хосока робость и смущение. Юнги довольно красивый и интересный на внешность, что очень цепляет и толкает на заглядывания и наблюдения. Хосок усмехается в ответ и поднимается на ноги, а призрак уже поспешил к сумке и попытался её взять, но из-за тяжести и неместности она ускользала из рук. — Давай я сам, — спрятав смех от чужой агрессивной попытки взять предмет в себе, он берет большую коричневую дорожную сумку. Юнги вздыхает и идёт в спальню первый. — Это все потому что она не местная, — даёт оправдание и скрывается в дальней комнате, куда Хосок проходит позже. На кровати по-домашнему растянулся призрак. — Я точно могу остаться? — остановившись в проходе, Чон глядит на призрака. — Да я, вроде, уже дал понять это, — пожав плечами, смотрит из приоткрытого глаза. — Что-то не так? — Ты, как минимум, призрак, — он вздыхает и ставит сумку на комод. Он стоит напротив кровати, с которой сталкиваешься при входе в комнату. — Может быть я и выгляжу как тот, кому спокойно от такого, но это не так. — Да я вижу, — жмёт плечами. — Ты скоро от напряжения лопнешь. И Хосок кивает, шумно сглотнув. — Но выбора нет, так что мирись. И работу подольше ищи. Знаешь, как одиноко? — Возмущается Юнги и садится на кровать. — К сожалению, нет, прости, не знаю. Но понять могу: сам живу один, — он открывает шкаф и проводит пальцем по полкам. Они довольно пыльные. — Один? Вроде бы человек и один. Странный ты. Я вот никогда один не жил. — Ты жил с моей бабушкой? — Да, — Хосок ловит отвращение в чужом голосе. — И кровать без пыли - я ворошу её, чтобы не сходить с ума. А, кажется, скоро сойду: тут так одинокого и тяжело, что крыша едет. А эта пыль только хуже делает. Вот и ковыряюсь. Иногда сам с собой разговариваю, но редко, чтобы не привыкнуть. Ну, и сплю много. Ужасно, я не могу. У меня из-за ветра отлетела антенна, поэтому даже телик не посмотреть и мозги всей гадостью не промыть. — Я отремонтирую, обещаю, — Хосок оставляет сумку стоять на полу. — Но, обрадую, система газового отопления не умерла: я как-то пробовал потрогать и она не взорвалась! — Юнги прыгает с кровати и лёгким полётом просачивается сквозь стену небольшой комнаты. Хосок смекает, что он пошёл к тому, о чем и говорил. Затем возвращается и роняется с разбега на кровать, которая не колышется. Растянувшись, выдыхает. Одежда на нем раскидала широту и оголила кожу, отчего Хосоку в свитере, водолазке и утеплённых брюках холодно. Чон с собой вещей для быта не брал и по глупости не думал о постельном белье и прочем, оттого и нагибается к нижнему ящику. Юнги скользит по полу с высокой кровати и тянет за второй ящик, поднимаясь на ноги. — У меня ощущение, что ты ещё и мысли читать умеешь, — Хосок кивает в благодарность. — Да кто знает, — призрак жмёт плечами и возвращается на кровать. — Может быть читаю и поэтому понял, что тебе нужно и что тебе холодно, а может и помню прошлое. — Но прошло семь лет, — говорит тише, боясь задеть. — Ну и что. Я все ещё смотрел телевизор, слушал радио, потому что телефон недоступен из-за сложности концентрации физической формы в такой маленькой точке, как кончик пальца, — он поднимает левую руку в воздух и опускает запястье, показывая, и тычет пальцем другой на подушечку. — Это так ужасно, тогда я мог хотя бы жить какую-то жизнь. Или печатать. Я так много мечтаю, что готов сотню книг написать, — и плюхается на кровать, смотря на повернувшегося к нему человеку, оставившего постельное на краю комода. — Ты такой счастливый для призрака, это поражает. Очень поражает, Юнги, — он улыбается от большего облегчения напряжения. Юнги уже не кажется таким хладнокровным и грубым. Хладнокровный тут неуместно употребить, но Хосоку это ощущается именно так из-за поведения и открытости. — Ты не сказал, как тебя зовут. — Хосок. Чон Хосок. — Приятно познакомиться, страдалец от моих диалогов, — призрак встает на колени перед человеком и протягивает руку. Хосок глядит на почти непрозрачного и сглатывает. Тот ждёт, понимает, что дикость это все и трогать непонятщину тоже странно и местами противно. Но шанс можно дать? Может, его не ударят по ладони и не отмахнутся…. …и не отмахиваются. — Приятно, — и аккуратно тянет руку, чтобы за неё взялись. И Юнги берётся, обдавая кожу прохладной от полуфизического оставшегося в холодном доме тела. Хосок неловко поджимает губы, щипает себя свободной рукой где-то под свитером, надеясь, что это сон, а с другой стороны — надеется, что столько прекрасная интересность реальная. Что мягкие черты лица, смотрящие на него и обрамленные растрепанными прядками темных волос, не ложь. Юнги смеётся и исчезает, возникая поодаль за спиной, откуда уходит со спальни в гостиную и подбирает тетрадь. Вернувшись, суёт её под кровать и садится на постель с пышным одеялом. Странно, что оно такое. Наверное, он достал отложенные бабушкой вещи, которые она откладывала на лучший момент из-за синдрома Плюшкина, развившегося в последние годы ее жизни. Вот и выданное постельное белье ещё в упаковке. Может быть она готовилась к тому, что придётся помогать одному жителю не сойти с ума, а второму — иметь физический комфорт. А может и сходила с ума. В последние годы жизни бабушка было довольно странной и не было ясно, что ей могло в голову прийти. Особенно, когда переехала к родителям Хосока из-за возвращения в страну. Она много бормотала всякой несвязанной гадости и смеялась, в нужный момент умея маскироваться. Хосоку мало что помнится из её жизни: в детстве он почти не бывал в гостях, а после взросления навалилось ещё больше проблем, одна из которых привела к переезду. К сожалению, или к счастью, как он сейчас думает, смотря на Юнги, который убирает плед в угол кровати, открывает взор на постель и тянется за бельём, чтобы без участия нового хозяина все сделать. Ведь, будь он где-то там, то Юнги бы вообще не загорелся искринкой ни на секунду как минимум сегодня. Женщина та умерла в муках и долго лежала в больнице. Это был не тот человек, каким её помнит Хосок, оттого постепенно сходящая с ума старушка вызывала двойственные ощущения: вроде бы её нужно любить за все те редкие и яркие минуты заботы, а вроде и нет, ведь вместо улыбчивой женщины остался обтянутый кожей скелет, который кричит на своём языке о дикостях и кидается на санитаров, широко открыв рот с остатками зубов. Страшное зрелище, Хосок ежится, заменяя воспоминания о ее жизни на похороны, нужда которых настигла так быстро и незаметно, что не ощутилась остро эмоционально и являлась просто облегчением. — Думаешь о ней? — разобравшись с углами пододеяльника, Юнги проскальзывает меж текстур и садится на край кровати, прямо перед Хосоком, чтобы тот, повернув голову от снега за окном, встретился со взглядом призрака, глаза которых слишком живые. Хозяину дома по завещанию кажется, что у Юнги взгляд намного живее, чем у него самого. И кивает в ответ на вопрос, продолжая изучать непринужденную фигуру, обрамленной синим постельным бельем, бледно-голубыми обоями и красным узорчатым ковром, которых тут хоть отбавляй. А Юнги один. Интересно, а он видел ещё призраков? — Вроде того, — дополняет ответ и переключает внимание с изучения призрака на хлопающе-приглашающую на кровать ладонь. — Может, поговорим? В доме все ещё не так тепло, можешь забраться под одеяло, — Юнги скользит к изголовью кровати, чтобы Хосоку было достаточно места. — Поговорим? — Он тянет вещи из сумки, чтобы найти замену этим. Из-за долгой поездки на теле все ощущается грузом и липкостью. Выбор небольшой, но тёплую пижаму он взял. — Да. Можем обсудить все, что ты захочешь, — обняв себя руками, ежится по старым воспоминаниям от того, что Хосок снимает свитер, ведь ему, наверное, холодно. — А что насчёт тебя? — стянув остатки верха, разворачивается и бросает пижаму на кровать, из-за чего Юнги зависает на теле взглядом и спустя десяток секунд неловкой тишины, отворачивается, пряча дрожь от волнения в руках. — Да.. Я не знаю, — жмёт плечами, смотря куда-то в пол. — Да и че меня слушать то, — усмехается по-издевательски. — Я бы послушал. И не только потому, что ты призрак, — делает паузу, приметив чужую переменчивость в настроении. — У тебя всегда такая смена настроения? Просто мне принять это как должное или есть причины? — Ну, есть, но не бери в голову. У меня свои штуки в голове, не обращай внимания. Забей, — сглатывание доходит до ушей Хосока, который сменил одежду на домашнюю. — Ну, раз уж мне с тобой какое-то время тут жить, то нужно шарить за все это, смекаешь? Тебя что-то напрягло? Не любишь вторжение в личное пространство и такую открытость? — Хосок забирается на кровать и поджимает ноги в толстых красных носках в тему Нового года, до которого осталось полмесяца. — Наоборот, — привстав, достает из-под себя край одеяла. — Возьми, холодно же, — не смотрит и протягивает. — В том самом смысле? — Да. Но это потому, что я парней давно не видел. И я ничего не придумал, не подумай, пожалуйста. Ты же не прогонишь меня из-за этого да? — Да нет же, с чего ты взял? — Хосок встаёт на кровати, накидывая одеяло на плечи и Юнги оборачивается. — Спасибо, правда спасибо, — на лице возникает улыбка и он поворачивается. — Просто телик сломался, потом я чуть ли не на стенку лез и стал игнорировать нужду хоть на кого-то посмотреть без задней мысли, чтобы одиночество не сожрало, понимаешь? Но я о тебе как попало не думаю, честно, просто… — запинается и теряет понимание того, что хочет сказать, поджимает губы и смотрит в пол, а когда Хосок садится спиной к изголовью кровати из тёмного дерева — поднимает глаза и надеется увидеть в чужих понимание. Вроде бы времени много прошло, но он все равно понимает чужие эмоции. Или надеется на это, а на самом деле имитирует. — Не волнуйся, все в порядке, я все понимаю, — поджав ноги к груди, смотрит на полупрозрачность, которая опять начала собираться в более чёткий образ, что выбился из колеи неловким моментом. Хосоку хочется в ответ пооткровенничать и сказать, наверное, одно из самых тайных его частичек души. Когда и с кем еще подвернется момент, и когда он будет принят и понят? — Я и сам сталкивался с этим, если уж быть откровенными. И имею схожие с тобой интересы. — Правда? — неподдельно удивляется. — Правда. Так что все хорошо. Не надумывай себе гадости, идет? — Хорошо. Спасибо. — Не благодари. Ты же ничего не сделал, — чуть скатившись, садится полулежа для большего удобства. — Тогда хочу сказать, что у тебя очень красивое тело. Все равно не убьешь, чего мне бояться, — улыбаясь, растягивается на кровати и поворачивается к Хосоку, ложась лицом к человеку и поджав ноги. — Да и ты симпатичный. И внешность твоя цепляющаяся. — Спасибо, наверное, — кивает и тянется за покрывалом. От комплимента немного неловко и тепло, из-за первого ощущения ищет глазами, за что зацепиться и прервать их короткое молчание —Тебе же не будет хуже, если я накрою тебя одеялом? Просто мне физически дискомфортно от твоего вида… Просто ты и так холодного оттенка, да еще и просто так лежишь в шортах.. Можно? — Бегая глазами между телом, лицом и пледом в руках, запинается в словах. — Можно, — кивает. — Может быть, оно сквозь меня не просочится, не знаю. Просто физическая форма постепенно перестает быть настолько хорошей, какой она была после смерти, — кивает в благодарность за плед на теле. — Когда я умер, ощущал себя как человек, даже мог прыгнуть и пол бы заскрипел. Я тогда рушил все, что только мог. Бабка уже уехала, потому что полностью от тела я отделился душой только на следующее утро, — он сглатывает и прижимает ноги к груди, поеживаясь. Хосок ощущает, как холодеет настрой в их диалоге на более грустный, серьезный тон и настрой. После минутной паузы Юнги продолжает говорить, но уже тише: — Я тут только потому, что барахтаюсь и держусь за остатки физической формы как только могу, а это тяжело временами. Особенно когда наступает зима, — он смотрит в окно и поджимает губы. Тянет плед на плечи, будто так будет безопаснее. — Когда приходит зима, я ощущаю момент смерти и много думаю об этом. Много думаю о том, что никто тут не появится. Ну, — смотрит на Хосока, внимание которого приковано к призраку, и на момент приподнимает уголок губ, — ты пришел, уже что-то. Я надеюсь, что не растворюсь у тебя на глазах. — Почему ты хочешь исчезнуть без меня? И почему веришь, что все таки растаешь? — А куда я денусь? — Жмет плечами, вздыхая. — В прошлом году я не мог открыть погреб, в этом году — поднять твою сумку. Кто знает, может быть, в следующем году я такими темпами даже себя видеть перестану. И я не хочу, чтобы ты это лицезрел, — он вытягивает руку и смотрит на серость, растопырив пальцы. — Она сейчас, может быть, достаточно осязаема, странно даже, — и тянет ее к Хосоку, который наконец-то отвисает от наблюдения за мимикой, прядками острых волос, чертами лика, вздрогнув из-за того, что его застали врасплох. Юнги хихикает, а Хо — смущается и смотрит на руку, не понимая, что от него требуют, ведь упустил нить разговора. — Потрогай, она сейчас достаточно физическая, что удивляет, — и тянется, чтобы коснуться указательным пальцем чужого, а после — получить неуверенно касание, которое Юнги перехватывает и заключает пальцы в замок. Хосок смотрит на умиротворение на чужом лице, позволяет рассматривать то же самое у себя, оглаживает пальцами кожу, которая уже не так ледяная, коей была в первое их касание, скорее всего, из-за повышения температуры. Хосок замечает за собой, что спина вспотела и ему слишком жарко в этом коконе, поэтому чуть ослабляет тугость одеяла. Юнги смотрит широко и открыто на ладонь в чужой, на ощущения физические. Ощущает перетекание тепла по телу, тянет запястье на себя, хлопая второй ладонью рядом. Хосок понимает это как намёк и ложится напротив, не выпуская холодной ладони из своей. Юнги поджимает губы и опускает взгляд, смущаясь. Хосок ведёт пальцем по коже и призрак делает тоже самое, обхватывая ладонь обеими руками. Прижимает к груди, опускает голову и облегченно выдыхает, отчего кожа Хосока холодеет на момент от воздуха с чужой грудной клетки, часто и криво вздымающейся с его прихода. Похоже, на входе он казался не дышащим из-за задержки дыхания под давлением волнения и трепета, а не из-за неживости. — Скажи, если холодно станет, я отпущу. Просто я так давно не ощущал людей, что готов все отдать за то, чтобы коснуться кого-то. И всё отдам, всё, что у меня есть, Хосок, — прошептав, поднимает голову и смотрит неловко и моляще. — Хорошо. Не думай об этом, ты не настолько холодный, — ему холодно, но в пределах нормы, а Юнги одиноко и больно существующе. Хосок еще сможет согреться, а для призрака он, наверное, последний человек, который ему встретится и примет. — Я бы отогрел твою ладонь, но дыхание у меня холодное, — хмыкает грустно и смотрит на касание как на самое дорогое в его жизни. Оно таким и является, только уже не жизни. Так он может совсем скоро раствориться? Окончательно? И больше его следа, кроме как в тетрадях, не останется? И придётся находиться тут с мыслью, что совсем рядом ютился призрак, который точно останется лежать на ночь? И что он умер во второй раз? Что спустя столько лет страданий в одиночестве он, наконец-то, получит желанное и на этом существование оборвется? Чужие пальцы все осязаемее с первой встречи — он помнит, что в волосах ощутил лишь холод, но не касания, будто прошёлся ветер — и это зарождает мысль, что Юнги может прожить дольше благодаря этому. И поджимает губы, отводя взгляд, ведь все это может обернуться ложной верой и сильнее навредит в конце им обоим. — Знаешь, — он тянет на себя край одеяла, которое Хосок растянул на себе, и запускает их руки под него, чтобы человеку не было так холодно, оставаясь телом до плеч под старым покрывалом, — а это так непередаваемо, — улыбается, ежится в двух одеялах. Хо тянет край дальше и накрывает призрака, которому скорее не холодно, а неудобно, но это не блокирует желание и смелость, — я так по этому скучал, — Юнги в ответ на действия краснеет, но так бесцветно, что не видно, и бегает глазами, ища, за что можно зацепиться и продолжить диалог. Хосок закрыл глаза и лёг удобнее, ожидая слов, под которые хорошо было бы уснуть, однако эта мысль и желание прерывается, ведь Юнги так и не рассказал о смерти и явно хочет это сделать: ему вообще просто хочется много говорить, поделиться тем, что не слышали из-за страха привыкания стены. — А ты понимаешь причину, по которой все еще тут? Ты, как я понял, много понимаешь. — Так и есть. Эти знания будто сами в голову пришли и я смирился с их наличием. С ними жить даже легче. Правда, конечную точку перехода из такой формы в отсутствие не знаю и это давит. При жизни я так много о смерти и не думал. Ни мысли, что я вот так тупо и жалко умру. Еще и так рано. Мир вообще несправедлив. — А… Как ты умер? — Хосок поднимает взгляд и встречается с чужими глазами. Он ощущает их переполненность эмоциями, тайнами и не рассказанными из-за отсутствия слушателя болей на душе, доверием и счастьем, и хочет спрятать неокрепшего подростка под одеяло, где им на пару будет комфортно и тепло. Почему-то и осечь себя за слишком уж трепетные и неподходящие для их короткого знакомства мысли и желания не хочется. Будто так и должно быть. Будто Юнги должен пооткровенничать и исчезнуть спустя время, до наступления которого они оставят в обоих разумах о себе воспоминания именными печатями. — Ты же можешь об этом поговорить? — Могу, — жмет плечами. Черные волосы его налипли на кожу щек, спокойный взгляд, за которым читается волнение за сказанное, изучает чужое лицо. Призрак держит паузу, оглаживает большими пальцами кожу чужой теплой руки и собирая мысли и выцветшие воспоминания, похожие скорее на пленочные фильмы, и выдыхает, облизнув губы. Они, думает Хосок, при жизни были нежно-бледно-розовыми, с размытыми границами, словно противоположность тем, что у него — четко очерченные, темно-вишневые. — Только не нагружай чьим-то поступком свою душу, хорошо? Это последнее, чего я хочу от разговора. — Хорошо, — кивает, говоря совсем тихо, кладя поверх чужих рук вторую свою. Юнги принимает этот жест как поддержку и становится немного легче. А еще становится трепетно, отчего, как ему помнится, остановившееся сейчас сердце забилось бы, как при жизни, быстрее. — Я начну чуть дальше, чем следовало, но так ты все поймешь куда лучше. Я тут появился лет в четырнадцать, на момент смерти было уже шестнадцать. Она забрала меня из детского дома с желанием заткнуть одиночество в этом полуживом доме советских времен, так и пришла к решению об усыновлении. Глупый и эгоистичный поступок, как по мне, ведь она искала себе игрушку, а не хотела подарить мне лучшее будущее. Жаль, что сразу это не понял,— взглядом он скользит от рук к лицу и вновь опускает, закрывая глаза. — Она поначалу любила, прям вот любила, а когда поняла, что я не идеальный ребенок, а закомплексованный подросток с ранами от буллинга и ко всему этому с замкнутостью, разочаровалась. Она про ориентацию, к счастью, не узнала, иначе бы я умер раньше. Я очень усердно отыгрывал свою роль, честно, просто я не знаю, что пошло не так и где я ошибся..? — Не вини себя, все в порядке. Ты ни в чем не виноват. — Хорошо, — вбирает как можно больше воздуха в грудь. — Она разочаровалась. На смену доброжелательной старушки пришла чопорность и обвинение во всех ее проблемах меня. Я лишь наблюдал за абьюзом и не знал, что делать, ведь опека нас редко посещала и заранее меня насильно эмоционально настраивали на положительное настроение и вид перед представителями органа, когда они все-таки сообщали о будущем визите. Бабка эта чудная, ты и сам знаешь. — Она умерла в больнице уж очень странной и дискомфортной для меня смертью. Еще много бредила и перестала быть тем человеком, какой была раньше. — Я за два года заметил, как она скатилась в это состояние. Нужно было нажаловаться тем теткам и вернуться обратно в детдом. Может быть, прожил больше времени. Думаю, и так понятно, кто причастен к моей смерти. — Да, но я не делаю выводы, потому что не могу что-то представить. — Хорошо, я сам, — Юнги ложится на спину, повернув голову к собеседнику и продолжая держать лежащее на кровати левое запястье Хо. В начале слов смотрит в потолок, собираясь духом как можно сильнее. — Она начала разговаривать с кем-то в своей голове, но достаточно редко. Они ей несли бред, что я — демон, которого нужно изгнать. Ну, получается, получилось. Только для этого ей самой нужно было умереть, а не трогать других, — мельком оценив чужие эмоции, продолжает, ведь Хосок внимательно слушает и не выражает отвращение. — Она так долго была, потом за мной гонялась. Это, кстати, началось после новости о твоем приезде. Ей будто мозг защемило и она весь день сидела в спальне перед теликом и что-то бормотала. Радость за себя окончательно свихнула ее. Никогда бы не подумал, что это могло бы произойти ночью. И в моей кровати. И, в принципе, что меня не станет так быстро, — он шмыгает носом и слабо улыбается. Хосоку больно видеть такие эмоции. — Но я уже смирился, поэтому к груди не прижмусь, не волнуйся. — Да я не против, если как-то помогу этим. — Спасибо, Хосок. Ты очень хороший. Походу, в противовес убийце, тебя мне судьба принесла, — он ощущает, как по заключенному в чужих запястью проходятся теплые успокаивающие касания. — И, раз мы должны были встретиться, то, будь я повнимательнее, мы бы встретились как человек с человеком. Если мне дадут шанс переиграть жизнь - я буду так рад, ведь смогу добраться до тебя в человеческой форме. — Я тоже хотел бы встретить тебя человеком, но и призраком мне тебя хватает. Это ничего не меняет. — Ты слишком хороший, меня это ранит. Может быть, я и правда заслужил тебя, — улыбается. — Учитывая то, что ты пережил, да. — Угу. И мог пережить еще многое. Я не знаю, почему она вообще захотела это сделать, ведь могла вернуть в детдом, оставить одного и уехать к тебе счастливой. Но, видимо, шиза ее все испортила. И теперь я - «это», — он вновь ложится на бок. — А что она сделала? — Задушила подушкой, — произносится легче и безразличнее, чем он ожидал. Это к лучшему. — Посреди ночи, блин. А я хотел же лечь попозже, хотел не спать всю ночь и поиграть во что-то на телефоне, но ощутил в тот день такое огромное желание поспать, что упустил из виду, как она подкралась и своими костлявыми руками заблокировала воздух. Я даже ничего не успел понять, только когда в таком призрачном теле оказался. Так и скитаюсь. И не стоит долго-долго меня утешать, я уже смирился. Осталось немного и ты, как я понял, — перемещает взгляд с рук на лицо, — стал причиной оттягивания момента. Я очень физический сейчас. Так приятно ощущать, я не перестану это говорить. А еще пожалуюсь, что в день моего первого поцелуя со старшеклассником, в которого я был дико влюблен, она меня и убила. Ужасно, у меня с тем парнем были планы. Хотя, — смеется, — встретил бы я тебя, то без раздумий бросил того парня и повесился бы к тебе на шею. С разрешения, конечно же. — Мне понимать это как комплимент? — Хосок усмехается. Осадок от рассказа остался, но он не хочет портить мимолетную радость. — Да. Я с тобой не знаком, но мне достаточно. — Тогда я бы принял твои объятья. — Правда? — Правда. — Жаль, что та, прости меня, дура, так поступила. Она какого-то такого же как она пишибленного деда попросила закопать мое тело в лесу. Этот идиот пошел и закопал, блин. Лучше бы я тут сгнил, тогда бы она точно получила бы по заслугам. — Я сочувствую. Очень сильно, Юнги, — рвано выдохнув, сглатывает ком и смотрит на призрака, часто моргая. — К сожалению, я не могу ничем помочь. — Мне достаточно твоего присутствия и сказанных слов, всё хорошо, — отпустив ладонь, обнимает себя, перевернувшись на спину, разглядывает потолок, темнота которого дает разрешение разглядеть несуразную люстру. Хосок смотрит туда же и скоро смещает внимание к более приятному: к мягким чертам лица, глазам, которые почти плачут. На душе от жалости и невозможности помочь становится все тяжелее, он обнимает сам себя и не понимает, стоит ли предлагать что-то, ведь может оказаться не к месту и испортить важный момент тишины. Юнги поворачивает голову и смотрит в ответ. По щеке стекает слеза, которая растворяется в текстуре простыни и из-за своей крупности оставляет влажное и сложно разглядимое пятно. — Спасибо, что послушал. Ты очень помог. И я от облегчения, если что, — тычет пальцем на влажную дорожку, улыбнувшись. — Честно-честно. — Могу ли я помочь еще больше, если позволю обнять себя? Ты же давно никого не трогал и сказал, что хотел бы, — поджав губы, возвращает взгляд на плотную серо-голубую фигуру со слабым свечением, на глаза, в уголках которых больше не скапливаются слезы и слабо улыбается, получая в ответ улыбку деснами и раскинутые руки, которым он позволяет обнять себя и прижаться к груди. В доме потеплело, тело призрака — тоже. Он жмется и жмурится, кусает губы, чтобы не казаться глупым и не улыбаться, хотя толку нет. Хосок ведет пальцами по чужим волосам, осязаемость которых стала такой хорошей, что насквозь не проскользнут. Уткнувшись подбородком в макушку, широко улыбается от ощущения тепла, которое тут неуместно из-за разности температур, но все именно так — Юнги теплый, он теплый, теплые их разумы, желания позаботиться и довериться. Они — сгусток энергии, черная дыра, вобравшая в себя все лучи солнца. Они отпечатывают этот момент под закрытыми веками, ровно дышат и пребывают на пике гармонии, оттого и метель на улице и ее громкие завывания в пустых и сквозных щелях под обоями игнорируются, скользят мимо ушей, будто человек и призрак накрыли себя невидимым барьером серо-желтого цвета, подобно луне и солнцу, который охраняет созданное счастье двух незнакомых душ на разных стадиях существования. Стадии разные, оттого грустно и больно находиться рядом, но в тоже время так комфортно: Хосоку слишком нравятся диалоги с призраком, его откровения и взгляды на мир, которые для его возраста слишком возвышенные. Ему нравятся потоки комплиментов, которыми покрывают друг друга то ли в шутку, то ли всерьез. Хочется второго, но спускается на шутку и используется с “если бы я был жив” и “если бы я тебя встретил”, потому что так безопаснее и менее ранимо. Хосок привык к постоянному существованию призрака, который, на их общее удивление, стал слишком физическим. Это радует, это порождает розовые грезы, это не произносится вслух и передается только улыбкой. Между ними создалась особая связь, без которой сложно было проживать сложный период накопления, ведь Хосок бы утонул в черноте своих мыслей и одиночестве в старом устрашающем доме, он бы отчаялся из-за отсутствия нужной работы. На время нахождения рядом с Юнги он отложил все проблемы и только редко вспоминал перед сном, но стоило встретиться взглядом с призраком, так душу окутывал покой и предлагал хорошенько выспаться. Это ему нравилось, Юнги тоже нравился. Юнги нравится весь Хосок, он много раз говорил, как жалеет, что они не встретились раньше, потому что он мог прожить лучшую жизнь, если бы, конечно же, влюбил в себя. Хосок дает в ответ прозрачные намеки о реальности такого исхода, отчего призрак отворачивается и закусывает губу, краснея. Он мог бы достичь двадцати трех лет, встретить новый год в физической форме с Хосоком, но из всех желаний сбылось только наличие человека и время года. Душой он все еще подросток, которому по-юношески нравится парень. Нравится - не то слово, он влюблен настолько, что хочет кричат об этом, но молчит, завороженно смотря на Хосока и совсем краем уха слушая куранты, отсчитывая про себя до двенадцати. Момент покрывается блестками и фильтрами с сердечками, после чоканья бокалов из-за неспособности ставит свой на пол и опускает голову на прижатые к груди колени, смотря немного скрытно на человека, изучая черты лица заново, каждую родинку и ресничку отставляя в памяти на самой важной полочке. Первый крест в тетради, поставленный в неодиночестве. С маленьким сердечком в уголке и смайликом. Смешки и они заполняют сердечками, остальное пространство ячейки на скорость, пихая друг друга локтями, ведь хочется выиграть и доказать большую влюбленность. Эту тетрадь Хосок сохранит и заберет после переезда из холодного и одинокого дома. К сожалению, одинокого. Перед уходом он вновь вспомнил тот момент: они сидели в спальне под светом настольной лампы в виде кота и немного мерзли. Весна сменила зимний период, но красок в жизни живого и почти мёртвого не принесла, и, кажется, только сгустила темные краски. Почти живого, потому что Юнги еще тут, лежит на кровати и смотрит на потолок, изучает уродливую люстру и уже почти не ненавидит ее, как и старушку, насчет которой просто смирился и отпустил, чтобы не делать себе хуже. С самого утра тревога накрыла волной и отпустила только к ночи, из-за нее Юнги весь день дрожал, резко менял осязаемость себя и кусал губы, пристраиваясь под боком человека калачиком, в надежде, что Юнги зажмурится и все пройдет. Может быть, организм доносил до его владельца не самым лучшим способом важные перемены призрака, потому что смог осознать раньше разума. Может быть, такое состояние планируемо и предрасположено, чтобы основная доля страданий высосала соки в течении дня и отчего вечером физическую форму сложнее собрать, следовательно, труднее будет сопротивляться. Юнги последние три года ловил менее сильную тревогу, но ему она была такой безразличной, как и жизнь, оттого и выживала. В этот раз мысли о Хосоке, прожитом счастливом слишком коротком времени нахлынули и затопили безразличие, которое, захлебываясь и барахтаясь, цеплялось за Чона, в котором смысл почти жизни появился. Появился смысл после чертовой смерти, всё произошло слишком поздно и это ужасно. Ужасно, ужасно, ужасно и раняще. Из-за стресса Юнги часто становился полупрозрачным, мог намеренно исчезать и тем самым отдыхать расщепленными частицами, но в этот день им будто управлял за ниточки кто-то вышестоящий, оттого весенний ночной воздух проникал не в умиротворение, среди которого Хосок спит без ощущения, что за ним наблюдают, хотя Юнги делает так каждую ночь, а в напряженное помещение с еще не уснувшим хозяином и призраком, который в желтом свете лампы смотрит на ладонь и грустно усмехается. — Оно типо все? Мне кажется, что если захочу тебя впервые поцеловать, то не смогу собраться в физическую форму, — глянув на Хосока, замолкает ненадолго, опомнившись, что не хотел сгущать тучи над этим событием. Черт, не получается, не хочется, ведь событие не безразличное и ему хочется сказать Хосоку всё-всё-всё, хочется не дать телу раствориться и отправить его в небытие. Он хочет вернуться к жизни, хочет вернуться в прошлое и все изменить. Слишком много хочет. И вздыхает, стараясь уйти от страданий в более нейтральное, но ложное русло: — Грустно, однако, но так должно быть. Ты отсюда уедешь, если я исчезну? Продашь дом? Хосок кивает. И вздыхает, поворачивая одновременно с Юнги голову друг к другу, отчего мир и шум в ушах от дождя замирают. Хосок облизывает дрогнувшие сухие губы и сглатывает. К сожалению, их мирок непринужденности и счастья затапливается суровой серостью реальности и потусторонними порядками. — Ты думаешь, что все? — Да, к сожалению, — поджав губы, улыбается. Грусти в нем не так много, хотя, кажется, должно быть именно так. Хосоку легче видеть такого Юнги, чем рыдающего и цепляющегося за человека полупрозрачными руками. Юнги держится как может, старается не нагнетать ни в голове, ни в диалоге, потому что потом будет очень сильно жалеть из-за дополнительных ранений на чужом сердце. Если, конечно, сможет жалеть и если будет иметь сердце. — Ты меня не забывай, идет? — вырывается по глупости. Он хочет отпечататься в чужих воспоминаниях как можно ярче, но не хочет давать поводу скорбеть. Жизнь слишком сложная, ее выборы связаны словно идиотскими нитями, из-за которых за решением тянутся побочные и не самые благоприятные, они карабкаются и огромными лапами подгребают под себя истинные мечты разочарованием и негативными эмоциями. — Юни, как я могу тебя забыть то? — тревожный голос путается с усилившимся дождем из-за своей тихости. — Такого же Юнги в мире нет, как я могу забыть? — Но такой же, как я, появится. Может быть, даже в твоей жизни. Хочешь, я приду к тебе котенком? Черным и с торчащим мехом? Заберешь меня отсюда и уедешь в новую главу жизни, м? Будем вновь счастливы, далеко-далеко отсюда и не вспомним о гадости этого дома, будем думать только о хорошем. — Хорошо, — кивает и шмыгает носом, пряча влажный взгляд. — Я буду заботится о котенке как о тебе реальном. — А я буду всегда охранять тебя. Жаль, что я не ангел-хранитель, но если там будет, где спросить, то я на коленях буду стоять, лишь бы разрешили, — улыбнувшись, скользит остатками осязаемости ладони по чужой коже щеки и стирает скатившуюся слезу. — Может быть, мы встретимся в будущем, в следующей жизни? — Я очень хочу этого. Тогда я точно заберу тебя и не дам кому-то обидеть, — Хосок касается лежащей на кровати ладони, сквозь которую его касание просачивается и он ощущает остатки осязаемости холодком, как в день появления тут. — Так и будет, я обещаю. И тебя я найду, и узнаю, и не отпущу. И тогда точно все все все будет хорошо. Только не упусти эту жизнь и насладись ею. Я — только этап, судьба, которая будет заменена другой. Не думай обо мне слишком много. — Ты — очень значимый этап, Юнги, — ему хочется сжать чужие пальцы, объединить их с своими, но нет возможности, отчего разум в столь значимый момент покрывается липким слоем недостаточности. — Поэтому ты должен в честь нас прожить жизнь с искрой в сердце так, чтобы выше поняли, что мы достойны еще одной встречи. Нашей общей встречи, — он ложится еще ближе и не сводит глаз с чужих влажных. Ладошка все менее осязаема, Хосок ощущает холодок меньше и меньше, он бегает глазами по чужому лицу, которое из всего сейчас самое отчетливое и собранное, надеясь запомнить как можно больше, ведь у него нет даже фото. Юнги вновь улыбается и, поймав взгляд, глазами просит разрешение о наглости. Ему кивают. И приближаются. Хосок ощущает на своих губах холодок, что растворяется спустя секунду после поцелуя. Вместе с Юнги исчезает и его заполненность. В доме пропала заполненность, которая был при призраке: за два дня одиночества он в быстром темпе из-за ноющей души окончательно выбросил предметы быта, оголил окна от штор, полки от остатков вещей и предоставил их пыли, которая накроет наконец-то не только их, но и скорбящий разум, воспоминания о Юнги, которые стали черно-белыми, словно снятые в то время, когда Хосок еще не родился. Он роняет сумку. Как в день приезда. И обувает кроссовки. Те же самые, они очень нравились Юнги. И пальто. И смотрит в зеркало. Правда, все совершается в обратном порядке, который был при переезде сюда, и он не остается в доме по нужде, а покидает его навсегда, захватив с собой толстую тетрадь, которую, как и множество других, исписал страданиями и криками об одиночестве призрак. Он забрал именно эту по просьбе Юнги, ведь там есть календарь с восемью прожитыми годами и вместе с малым количеством страданий, что поначалу смешались, а потом заменились признаниями в любви появившемуся в старом доме человеку, которого встретит котенок на ступеньках — черный, с торчащим пушком, который похож на волосы Юнги, что обрамляли его мягкие черты лица, отчего не влюбиться было невозможно, и большими глазами. Это знак - он пришел. Хосок берет маленькое чудо на руки и бережно относит в машину, в которой поцелуем и шепотом в мех обещает, что позаботится о нём в этой жизни и встретится в следующей, чтобы построить общую историю счастья и любви.