лихорадный

где-то в лихорадке, после избавления от кошелька убитой

у него за душой не больше, чем пара полумертвых тараканов и колтун пыли застревает в горле. раскольников похож на матрац, с которого не поднимается два оборота луны вокруг земли: плешивая рубашка и ребра царапают обивку, пух летит во все углы. снова душит. солнце не уходит из зенита ни на минуту, ему выжигает сетчатку, он болен, лихораден, хочет нырнуть в прорубь, но мысли о холодных пальцах вызывают приступы истерики. петербург душит, у него ни одной причины не проклинать этот город. кто-то хлопает дверью, и эти хлопки отдаются в барабанных перепонках, как выстрелы ружей, а потом кто-то чихает, и это похоже на лай собак, и ему страшно, что сейчас стена рухнет, сейчас его найдут и разорвут на месте. как старый диван, пух во все углы. холодные пальцы касаются лба, он готов проститься с жизнью, если бы был хоть немного в сознании. единственное, что он способен распознать — кипяченые слезы, потому что в горле от сухости лопаются капилляры. он не понимает, что это разумихин; дунечка; сонечка; он не понимает, что жив, что мёртв, только страх уничтожающий обернуться назад и увидеть, что мост разрушен, вокруг только бездна. смерть, наверное, так и выглядит: страх и пустота. холодные пальцы касаются лба, он готов шарахаться от этого прикосновения и лезть к нему снова. — изводитесь, — чужой дрожащий выдох словно гомерический смех. если бы он был хоть немного в сознании. — не слышите, — пальцы бегут по мокрым волосам словно мошки, — тогда слушайте. голос раздаётся будто над толщей воды, а ему теперь так страшно умирать на чьих-то руках, а может это пристав? начальник каторги? судебный прокурор? мама? ему так страшно умирать, пугая кого-то, что остаётся жить. — слушайте, — кругами на воде, он выныривает, разлепляет глаза. сонечка. сонечка. ему хочется рыдать, но сонечка улыбается мягко-мягко и чуть грустно, совсем не осуждающе, не гомерически, это удивительно, и он не может оторвать взгляд от улыбки. сонечка проводит пальцами по вискам. стирает пот, пальцы становятся липкими, но он не обращает внимания. — слушайте, — так мягко рассказывает пустослов, как может только он, этот мальчик с окраинных трущоб, сиротка, самый старший брат. родион не слушает, конечно — но в безделушках лексем очевидно маскируются семы. его покидают силы, и лихорадка отступает. откидывается на подлокотник, почти на гнилой древесный каркас, и замирает, не в силах пошевелиться. сонечка уходит, чтобы принести ему чистой воды. пока он пьёт, распахивает пыльные шторы, открывает окно. речной ветер на мокрой коже вьётся ледяной коркой. — поменять вам рубашку, родион… романович? сонечка — выгоревшая спичка. не сильно младше, сильно тоньше его самого, не поднимет, ручки обломает. но глупо думать, что прислуживание чужим людям не сделало из него швейцарский нож, поэтому мальчик — осваивается. находит в косых ящиках чистое бельё, раздевает обмякшее тело. растирает чистой тряпкой грудь. становится легче дышать. и закончив, сонечка садится на уголок дивана, пальцами осторожно разделяя пряди на чужом лице. медитативно. родион прикрывает глаза на его прикосновения и отворачивается, потому что от жара на глаза выступают слезы. когда приходит разумихин, раскольников почти возвращается в сознание, уже не дробится на кусочки, сонечка вскакивает. теперь видно: на нём пальто на два размера больше, а под ним одна рубашечка. чьё-то. родиону так хочется их познакомить, но положение опережает его (несложно опередить недавний труп) — сонечка откланивается, слишком низко, спину гнёшь, а потом, бросив резкий взгляд на родиона, выскакивает за дверь. — я распоряжусь, родион романыч, не беспокойтесь. двери вам, что ли, новые поставить. а как второй этаж нашёл-то! раскольников закрывает глаза.