Our winter melody

Джисон оставлял молоко и печенье, но вовсе не для Санты и не для эльфов, а для одного снежного кота, который временами забирался к нему в приоткрытое окно вместе со свежим предрассветным воздухом. — Я тебя поймал! — подловил Джи перебирающегося через подоконник Минхо, который старался не создавать лишнего шума. Поймал, но только потому что ждал и всегда чувствовал интуитивно, когда Хо был уже близко. — А я не от тебя скрываюсь. Главное, чтобы братец твой не поймал. Чан хоть и был двоюродным братом Хана, берёг его словно родного братишку или сына — иногда даже сверх меры. На самом деле Чан был любящим, заботливым и самым лучшим хëном в мире, готовым распугать все ночные кошмары, да и дневные тоже, если те вдруг посмеют объявиться. Но вряд ли он был бы рад незваному гостю в комнате младшего. Минхо до звёздочек в глазах любил молоко и молочные пудинги. «Ну точно кот,» — думал Джи, тая в душе. Он наблюдал за тем, как молочное желе быстро пропадало с тарелки, а Хо прикрывал глаза от удовольствия. — Ты милый, хён, — не удержался и озвучил мысль вслух Хан. — Я не милый, я — опасный, — нахмурился старший. — Милый — это ты. Джисон не сдержал смешок, но согласно кивнул, приняв нарочито серьезным вид. — Конечно, как скажешь! В то исчезающее утро Минхо рисовал морозные узоры губами и кончиком носа на щеках младшего. Приклеился сзади непослушной снежинкой, заключил в кольцо объятий и закинул сверху ногу совсем по-хозяйски. А Хан с замирающим от трепета и нежности сердцем, перебирал пальцы старшего, надеясь, что его кузен сладко спал на первом этаже, пригревшись на диване у камина. Однако пока Джи пытался утаить своего снежного кота, Чан давно уже всё знал, но сжимал кулаки и держал себя в руках, чтобы не ворваться в хрустальный шарик парочки и не расколоть его случайно. Если Хан после встреч с этим бродячим лесным ребёнком улыбается и мерцает подобно свежему снегу на солнышке, то Чан не будет спешить. Младший и так пережил многое, он заслужил свою порцию счастья, даже если оно не укладывалось в чьи-то понятия о правильном. Да и кто Чан такой, чтобы судить Джи, ведь он сам собирает корзинку с пирожками для одного из Детей Леса. Поймал себя на смиряющемся смешке и укрыл корзину льняным платком прежде, чем выскользнуть за пределы тёплого дома. Ян встретил хëна в их убежище — обветшавшей заброшенной хижине, затерявшейся среди ёлок на окраине леса. Дитя стояло в разодранной одежде и крови, со слезящимися глазами. Чонин старался быть сильным, закинул голову вверх и ударил носком ботинка по ножке стола, а потом всё же не выдержал и пролился слезами. Потому что он терпел слишком долго, потому что теперь Чан был рядом, чтобы поймать его, чтобы укрыть его хрустальные слезы в своих самых тёплых объятиях. — Прости, Чани-хëн, — тихо всхлипнул надломленным голосом Чонин куда-то в ворот мягкого свитера Криса. Со старшим безопасно. С ним можно быть собой. С ним можно не бояться своих эмоций и своих демонов. К боли и страху невозможно привыкнуть. Конечно, можно найти свои способы бороться и справляться с ними, но ты всё равно будешь чувствовать их каждый раз. — Что ты, Йена, всё хорошо, — Чан взъерошил рыжие с серебристыми прядями волосы, успокаивая. — Ты не считаешь меня монстром? Ребёнок леса, так ещё и перевёртыш, — нотки отвращения в голосе младшего ранили колючими шипами. Он сам себя не принимал, и не понимал, как его мог принять кто-то другой. — О чём ты? Ты самый светлый лунный лисенок, которого я встречал. А монстры не всегда те, у кого клыки и когти. Поверь мне, я пересекался с парочкой настоящих, и ты на них совсем не похож, — продолжал разгонять тени Чан. А на другом конце Королевства, в усадьбе, стоящей на отшибе, лилась мелодия. Двое кружились под звуки граммофона, музыка улетала под высокий потолок и гуляла по залам пустого дома. Из-за этого казалось, что всё кругом поёт. Ликс следовал за шагами Хёнджина, пытаясь не сбиться и не наступить на ногу принцу, но ковёр всё же сыграл с ним злую шутку, и Ли запнулся, потеряв равновесие. Его рука соскользнула с плеча Хвана и переместилась на то место, где под пальцами чувствовались удары сердца. Они отличались от обычных — казались более мощными, и помимо стука можно было услышать что-то, напоминающее тиканье часового механизма. Феликс сначала хотел отдёрнуть руку, но потом подумал, что это будет слишком грубо, поэтому поднял взгляд на Хёнджина и тихо попросил прощения: — Прости, случайно вышло. Принц слегка прищурился, внимательно всматриваясь в синие глаза своего гостя. Он не был зол, скорее насторожен. — Ничего, но руку уже можно вернуть на место, — его взгляд смягчился, и он беззлобно усмехнулся. — А, ой, да-да, конечно, — неловко посмеялся над собой Феликс и вернул ладонь на плечо партнера. Они продолжили танцевать. Яркая мелодия сменилась на медленный вальс, который не мешал разговору. — И как тебе стук механического сердца? Жутко? — спросил вдруг Хван. Ликс задумчиво покачал головой, он подбирал верные и искренние слова для ответа. — Нет, необычно, но вовсе не жутко. Чем-то похоже на музыкальную шкатулку. Брови Хëнджина слегка приподнялись в удивлении, а кончики пальцев на талии Феликса невольно дрогнули. Никто никогда не одаривал его такими поэтичными сравнениями. «Железяка в твоей груди», «кусок металла», «подделка», «стальное сердце» — такое он слышал часто, но никак не «музыкальная шкатулка». Занятно. — Многие считают, что если у тебя вместо живого сердца — механическое, то и души у тебя нет, — сказал Хван, а Ликс услышал в его голосе дымку разочарования и ветер одиночества. — Но душа живёт не в сердце, — размышлял Феликс вслух, кружась в очередном движении танца. — А где тогда? — кажется, гость не переставал удивлять Хёнджина. — Не знаю, но она больше, чем какая-то наша часть или даже все части вместе взятые. Она — энергия, искра света в темноте. Принц слегка отклонил гостя назад, завершая танец и позволяя опереться на свою руку. «Ты сам — искра в темноте,» — подумал Хван, но на деле ответил другое. — Вот как. Они продолжили танцевать еще немного, а потом Феликс посмотрел на часы и удивился тающему времени — нужно было возвращаться домой. Но с каждым днем оставлять Хëнджина одного в этом огромном одиноком доме становилось все сложнее. Особенно трудно было покинуть его сегодня. Чуть позже, когда ночь залила чернилами небосвод и раскидала по нему блëстки-звезды, Сынмин взял Чанбина за руку и повёл вглубь Леса. Руки Кима были тёплыми, как и прежде, и от него все так же пахло корицей и яблоками. Старший шёл осторожно и слишком медленно, он не знал, чего ждать — Лес всё ещё был для него неизведанной территорией, опасной, принадлежащей Духам и Детям Леса, а не людям. — Хён, прекрати трястись! Ты же Страж, тут нет ничего, с чем бы ты не справился, — ворчал-убеждал друг, как в старые добрые. — Это был комплимент или оскорбление? И вообще, кто тут трясётся? Я просто не уверен, что ты не приведёшь меня прямиком в ловушку, Ким Сынмин. Это банальная осторожность. Ким закатил глаза и картинно вздохнул. — Ты совсем не изменился. — Зато ты изменился слишком сильно, — горькая обида царапнула горло и осела в том месте, где хранились все невысказанные колкие слова, где клубилась обида от непонимания и где жила постоянная тревога за близкого друга. Сынмин тоже отвёл взгляд и замолчал. Они оба были ранены произошедшим, но пока балансировали на грани прошлых дружеских отношений и своих новых ролей — никто не осмеливался переступить черту. Парни шли мимо заснеженных ёлок, ветви которых были укутаны в шапки и шарфы из снега. Высокие и молчаливые — они напоминали дозорных, неподвижно стоящих у Королевского Дворца. Кто-то шелестел крыльями в вечно-зелёных зарослях, и Чанбин надеялся, что это птицы, а не какие-нибудь фурии или бесы. — Хён, я не хочу быть Стражем, не хочу поддерживать закон, который не понимаю. Вместо этого, я хочу изучать жизнь Леса, описывать ее. Ты не представляешь, насколько всё отличается от того, что нам рассказывали на лекциях и тренировках. И Дети Леса вовсе не дикари. А сколько тут удивительных растений, животных и явлений, — заворожëнно рассказывал Сынмин с улыбкой и горящим взглядом, продолжая вести друга по тропинке, пролегающей меж заиндевелых валунов. И прежде чем Чанбин начал бы возмущаться из-за долгой дороги, они вышли к покрытому льдом озеру. Оно подсвечивалось изнутри фиолетовым, золотым и голубым цветами, мерцая и переливаясь, словно иллюминация на праздничных улицах во время фестиваля. Зрелище было завораживающим настолько, что все слова временно потерялись. — Озеро Поющих Духов, — тихонько огласил Ким. — Если они тебя примут, то споют тебе. Сынмин потянул старшего за рукав и тот поддался. — Приложи руку ко льду, — указал Сынмин. Чанбин замешкался. Он всё ещё сомневался в том, можно ли безоговорочно доверять своему бывшему напарнику. — Клянусь всеми нашими годами дружбы, ты будешь в порядке, — пообещал младший. — Ладно… — вздохнул Со и подошел к краю озера. — Если и погибну, то лучше из-за своего бывшего напарника, а не какого-то случайного разбойника. И снова сказанное кольнуло обоих. Чанбин, не мешкая больше ни секунды, приложил руку к поверхности льда. Холод поцеловал ладонь, а озеро расцвело под ней золотой вспышкой. Раздались голоса, нежные и светлые, неземные. Бин поражённо выдохнул — он никогда не видел и не слышал ничего подобного. Мурашки бегали по телу, пока привычные установки начинали трещать по швам. Казалось, что песнь Духов наполняла каждую клеточку его тела теплом и светом. — Невероятно… — выдохнул Со, когда голоса вновь затихли. Ким положил руку на плечо друга и присел рядом на корточки, он светился широкой счастливой улыбкой. — Я же говорил, и это — только капля в океане. Люди так сильно заблуждаются насчет этого места. Я хочу рассказать в книгах, какое оно на самом деле, поэтому… — Сынмин выждал небольшую паузу, и его взгляд стал серьёзнее. — Поэтому, хён, пожалуйста, дай мне уйти… Я должен продолжить работу. — Сынмо, ты же знаешь, я не могу… — тонны сожаления в голосе и полный сострадания взгляд. — Хён, прошу! — в глазах Кима заблестели слезы, и сердце Чанбина сжалось от этого. — Дай мне ещё немного времени. Раньше Сынмин никогда ни о чем не молил старшего, а тут распахнул душу, чтобы попросить. Чанбина разрывало на части: чувство долга тянуло в одну сторону голодным волком, пока любовь к другу упрямо магнитила в другую. — Прости, — начал Бин, но прежде, чем он закончил фразу, Сынмин вскочил на ноги, и еще через мгновение старшего окутал фиолетовый мерцающий туман, а за туманом пришла баюкающая темнота. Где-то между сознанием и забвением Чанбин услышал: — И ты прости меня, хён, но сейчас я не могу сдаться… Я пришлю тебе письмо. Мне жаль... И я скучаю. Страж не был уверен, прозвучали ли эти слова по-настоящему, или то было искусное кружево дрёмы. Но он хотел верить своему первому предположению и голосу сердца, ведь он тоже невыносимо скучал по своему напарнику. Чанбин определенно будет ждать то письмо.