Половинки

Тугие ленты оплетают нежную и беззащитную кожу связанных за спиной рук. Их маленькая игра. Зорькин ест приготовленный Пушкаревой омлет без соли, пока она тихо постанывает через отверстия в кляпе. На широко разведенных в стороны бедрах нашли временный приют чуть увянувшие лепестки цветов. Это ромашки. Зорькин сам собирал для нее этот букет, потому что денег у него нет. Но Пушкарева более чем довольна. Для нее эти цветы идеальны, как и идеальный сам Николай. Простой в своей идеальности, идеальный в своей простоте. Ее, целиком и полностью. Зорькин ест голый, его прихоть, еще одно правило в этой игре, где, кажется, правил не существует вообще. На возбужденном члене блестит предэякулят, красивые глаза Николая также блестят. Он готов, он хочет и он предвкушает. На стройном теле дергаются мышцы. Пушкарева чувствует, как из вагины течет смазка, капля за каплей, собираясь на пропылесошенном ковре липкой лужицей. Николай доедает последний ломтик питательного белкового блюда, кончик языка слизывает с губ желтые остатки необходимого организму полезного холестерина. Он наелся, но от десерта, ожидающе скулящего напротив, Зорькин не намерен отказываться. Член твердеет до состояния алмаза. Ее маленький мустанг, любимый и самый лучший, самый родной, почти что брат. Для Пушкаревой он лучше всех напыщенных и эгоцентричных особей мужского пола в той гаденькой "Зималетте", где ей платят три копейки с ее-то мозговыми функциями. Прав отец, когда обзывает их мудачьем. Коленька не такой, коленька хороший. Зорькин подходит к Пушкаревой и мягко поднимает ее с пола за худощавые плечи. Лепестки роняются с горящих бедер. — Моя, самая моя... до молекул, до атомов, до клеток ДНК, — говорит парень и страстно целует Пушкареву в покрасневшие щеки. Его тело приобретает новые очертания, все-таки тренировки помогают. Зорькин ходит на стадион, там есть много турников. Мышцы рвутся и постепенно растут. Он стал сильнее и теперь с легкостью сможет отодрать Пушкареву, стоя и удерживая ее вес на себе. Николай одним рывком насаживает Пушкареву на член. Тот со скользким шлепком исчезает внутри обеждвиженной девушки. Ее груди упираются ему в шею. Шее горячо, горячо Зорькиному большому доброму и пламенному сердцу. Фрикции размашистые, Николай пыхтит на грани возможностей своего тела. Зрительный контакт сумасшедший. На лбу Коленьки трудовая испарина, очки запотевают. Ладони держатся за упругие пушкаревские бедра, коротко стриженные ногти впиваются в алую кожу. Сейчас в его руках хрупкий фарфор. И он пьет из него, почти разбивает до режущих осколков, но все-таки сохраняет его целостность. Находит баланс между болью и тягучим наслаждением. Зорькин заливает Пушкареву вязкой спермой, тоже питательное белковое блюдо для ее интимных мышц. Николай бережно ставит Пушкареву на пол, аккуратно оттягивает шарик кляпа. Катенька наклоняется и присасывается к его члену, как к роднику с целительной водой. Облизывает капельки спермы. Весь ее. — Любимая... — шепчет Николай, поддерживая ладонью работающую Пушкареву за острый подбородок. Они созданы друг для друга. Они детальки одного пазла с разноцветной картинкой огромной и чистой любви. Они половинки.