Патологические реакции

      На улице стемнело. Снова.       Панталоне тихо закашлял, прикрывая губы ладонью, и снова вернулся к бумагам, не особо увлеченно пробегаясь глазами по красивым строчкам, выведенным хорошо знакомым, но совершенно нечитаемым почерком. Глаза побаливали от напряжения, пока он пытался разобрать очередное слово, которое, вообще-то, в настоящее время не имело никакого значения. Это последняя бумага, которая пришла от Доктора чуть больше месяца назад, и больше он о себе не давал никому знать. Отправляемых в лабораторию дипломатов с написанными лично его рукой письмами срезы разворачивали обратно прямо у двери, ничего толком не говорили, никого не впускали и даже писем ни от кого не брали. Спускаться к Дотторе не хотелось из принципа и неожиданного чувства неприязни. Каждый раз, ступая шаг в сторону лестницы, шею будто сдавливало чужими руками, а к горлу подкатывало чувство тошноты. Они не виделись, наверное, больше полугода. Лишь раз после того дня он на мгновение наткнулся взглядом на маску, мелькнувшую в коридоре тут же за угол, и даже так он не был уверен, что встретил Дотторе, а не кого-нибудь из последних особенно похожих на него копий.       Панталоне грузно вздохнул и убрал лист в сторону, наблюдая за тем, как мерно покачивается маятник часов по правую от стола сторону. Не сказать бы, что он сам стремился увидеться с ним, попытаться завести разговор на не самую, как оказалось, приятную Дотторе тему еще раз. Панталоне банально стало скучно и неинтересно искать к нему подход — по крайней мере он так об этом рассуждал, — поэтому прекратил попытки где-то спустя пару недель. Может, больше. Если Дотторе захочет, его не найдет и не увидит никто. И он захотел. Искать способы и причины с ним встретиться все равно что просить милостыню у церкви на коленях — так же унизительно и малополезно, — да и стал бы он так наступать себе на горло ради не пойми кого из себя вообразившего грубияна. Еще чего.       Тиканье часов начинает раздражать и действовать на нервы. Панталоне трет виски, хмурясь и бросая быстрый взгляд на стопку документов рядом с чернильницей. Даже за жалованием не пришел, даже среза не отправил. Ему казалось, что они давно все решили; он тяжело выдохнул, сжал зубы, но согласился, не стал ни на чем настаивать, умолк и кивнул, стоило только услышать долгий монолог о том, что не так с ними происходит. Этого ему тоже не хотелось. И все вполне себе работало: криво собранный механизм щелкал и крутил ржавые шестеренки, пока самая маленькая из них не выскочила и не разрушила все, что у них получилось собрать общими усилиями, все, что помогало им работать друг с другом, не пересекаясь. Дотторе в очередной раз показал, что выше него, что он может взять и наплевать на все договоренности, не предоставлять результатов, отрезать связи и даже не показываться.       Виски прострелило знакомой болью. Впрочем, чего еще Панталоне мог ожидать от него? Как был надменной сволочью, так ею и остался. Он мог бы спустить ему с рук любую грубость, любое пренебрежение его чувствами, но игнорировать себя он никогда не позволит. Этот гад всегда язвил, что недолюбленный ребенок в нем каждый раз закатывает истерику, стоит уделить ему чуть меньше внимания... Панталоне угрюмо отодвигается от стола и встает — а сам ли Дотторе когда-либо был лучше?       Коридоры, как и обычно в такое позднее время, пустуют. В них каждый шаг, звонко отражающийся от стен, был слышен на десяток метров вперед и курсировал по кругу, пока не растворялся. Холод ползет под кожу, и Панталоне поплотнее закутывается в мех накидки, скрепя сердце преодолевая лестничные пролеты вниз. В руках он держит последний отчет, полученный из нее, ловит себя на мысли, что слишком бережно сжимает листы, и тут же хмурится, намеренно смяв бумагу сильнее. Даже не стучит, когда толкает тяжелые двери и проходит внутрь. В лаборатории Дотторе всегда была так называемая «шумная тишина». Механизмы никогда не переставали гудеть и щелкать, и по какой-то причине они раздражали его куда меньше ритмично тикающих часов в своем кабинете.       На столе творится хаос, подчиненный некой странной логике, в которой мог разобраться один лишь Дотторе — для Панталоне его рабочее место кажется неупорядоченной, но системой, и все же не имеющей ничего общего с его рабочим процессом. Банкир разглядывает чертежи и узнаваемые по кипе бумаг в руках детали, разложенные в случайном порядке, скользит взглядом к записной книжке, исчерканной вдоль и поперек кучей цифр и заумных формул. С каждой проведенной за размышлениями секундой становится только очевиднее, что к этим записям никто не прикасался уже очень долгое время, и вся лаборатория в целом выглядит пусто и безжизненно, будто здесь вправду никого не было. Да хотя бы тонкий слой пыли на всех возможных поверхностях красноречиво намекает ему на что-то. Разве Дотторе мог оставить свою лабораторию без надзора?       Панталоне подходит к столу ближе, бездумно листнув пару страниц чужого блокнота. На последних одни каракули и чернильные кляксы, будто Дотторе гневно чиркал отлично пишущей ручкой по листам. За ним частенько можно было наблюдать злобные вздохи и непрерывное ворчание, когда у него что-то не получалось или шло не по плану.       Панталоне проходит дальше и невозмутимо раскрывает дверь, за которой обычно можно было найти кого-нибудь из его срезов, но и здесь оказывается пусто. Банкир раздраженно фыркает, захлопнув дверь обратно — надо же, как неожиданно. Он медленно начинает терять терпение, резче дергая ручками запертых дверей, когда не получается отыскать хоть кого-нибудь, более или менее способного к разговору. Дотторе двадцать пять копий, и ни одной из них он не может найти там, где они должны быть! Он просто безответственный кусок!...       — Господин Девятый?       — Архонты! — Панталоне вздрагивает, круто развернувшись и хлопнув по руке, которая коснулась его плеча. — Зачем так подкрадываться!       Старший срез невпечатленно посмотрел на него, сложив руки на груди.       — Что вы здесь делаете?       Панталоне показательно отряхивает свое плечо ладонью, будто на него по меньшей мере грязным ботинком наступили, и этим заставляет Омегу весьма неиронично оскалиться и весело фыркнуть. Все они до единого были такими, но раньше Панталоне мог беспрепятственно их касаться и смеяться над очевидными попытками подлизаться к нему, а теперь даже видеть хотел бы их как можно реже.       — Где твой хозяин? — бесцветно спрашивает Панталоне, не разделяя общего веселья с Омегой.       — Просил не беспокоить.       Ну да. Как иначе.       — Я спросил где он, а не чего он просил. Понимаешь разницу?       — Просил не беспокоить, — повторяет как заезженную пластинку Омега.       У Панталоне глаз дергается и пальцы мнут несчастные бумажки до неузнаваемости. Внутри разливается что-то кислое и очень горькое. Он не достоин даже знать, где сейчас Дотторе находится? Ведь раньше все было иначе. Ему не нужно было узнавать, что и когда случилось, где он находится и по какой причине. Всегда и всю информацию он получал первым лично от него, а теперь не может отыскать его, даже переступив через свою гордость. Как же паршиво становиться единственным, кого волнуют их отношения.       — Он у себя?       — Покиньте лабораторию, — Омега услужливо указывает на выход и больше не улыбается.       — Значит, у себя, — заключает тихо Панталоне, ткнув в чужую грудь бумагами, которые все же подхватывают руки в плотных перчатках, не позволяя осыпаться на пол.       Вся ночь проходит в тяжелых мыслях. Следующая тоже. Панталоне не может уснуть, не может отыскать положения, в котором его тело не болело бы. Его терзает мучительными размышлениями, что было и что могло бы быть. Ведь, если бы он не завел тот разговор, все было бы как прежде. Им не нужно было бы вычеркивать друг друга из своих жизней, им не пришлось бы привыкать не видеться друг с другом, не пришлось бы обрывать связи и пытаться забыть привычки друг друга вроде чая с лимоном или прикушенного карандаша. Панталоне постыдно хочется свернуться на постели и взвыть. Он знал, чем все кончится, но правда в том, что без него ему тяжело.       Мигрень от недосыпа не отпускает его и в третью ночь, когда ему удается поспать еще пару часов в довесок к тем, что он продремал днем. Пилюли не помогают или не успевают срабатывать — Панталоне не особо разбирается в том, что когда-то ему намешал Дотторе. Он плохо спал и никогда не жаловался, имея привычку не утруждать Дотторе подобного рода скучными разговорами, но безо всяких просьб и намеков получил мешочек спрессованных в отдельные кусочки трав. Осталось их не очень много, и отчего-то ему не хочется больше пить их. Только оставить лежать в верхнем ящике тумбочки у кровати.       Зарываясь с головой все глубже в удручающие мысли, Панталоне в полудреме обнаруживает внутри тяжелое и очень гнусное желание отомстить. Причинить каким-либо образом боль. Беда в том, что он не представляет, что способно поселить в груди Дотторе такое сильное чувство. В нынешних реалиях Панталоне в принципе кажется, будто ему ничто в мире не сможет навредить настолько, чтобы он страдал. Но сейчас, придя в себя, ему иррационально сильно хочется именно этого.       Он уже не вспомнит, как быстро принял решение встать с постели, как машинально одевался и закутывался в шубу, переступая порог своего дома, как, не помня себя, шел в одном конкретном направлении, хотя дороги перед собой совершенно не разбирал, а ноги порой его не слушались и вязли в сугробах. Последний час стирается из памяти Панталоне за ненадобностью. Он не считает правильным то, что обнаруживает себя стоящим перед коваными воротами, замок которых с электрическим треском выбивает с помощью глаза порчи; даже когда грубо и настойчиво продавливает дверной звонок снаружи, но он точно знает, что делает. Он либо погребет себя под гнетом своих мыслей и не выберется, либо утянет его вместе с собой. Его мало волнует, что вина лежит на них обоих, ему даже неважно, что глаза Дотторе кажутся такими же уставшими, как у него. Он не позволит поступать с собой, как с собакой, и ждать того же отношения, что и раньше.       — Что ты здесь делаешь? — голос хриплый, тихий, за ветром его почти не слышно.       Как же они надоели с этим вопросом.       — И тебе здравствуй.       Дотторе хмурится и отходит в сторону, приглашая за порог, но Панталоне стоит на месте, приводя свои мысли в порядок, пока всем своим нутром сопротивляется с желанием выдохнуть вместе с унылой ностальгией. Разве Дотторе заслужил таких чувств по отношению к себе?       Маска безразличия крепко цепляется за него, придает своим номинальным присутствием на лице чувство защищенности, и Банкир наконец проходит внутрь, стряхивая снег с плеч и мокрых волос. В доме темно и довольно прохладно для такой погоды снаружи, но обращать на это много внимания он не стал. Куда больше его занимает совершенно не изменившийся интерьер — даже нечто уродливое, напоминающее своим видом статуэтку, не покинуло полки книжного шкафа, стоящего у дальней стены. То ли из-за холода, то ли из-за странного чувства узнавания каждой мелкой и не очень детали по спине ползут мурашки, будто привет из прошлого, когда все было более чем хорошо. До дрожи хотелось вернуться обратно в тот день и закрыть самому себе рот рукой, чтобы не смел просить от Дотторе того, чего тот, видимо, и не умел вовсе, а быть может, лучше было бы и вовсе съездить ладонью по наглому лицу, чтобы пришел в себя и перестал нести чушь, рушить все, что у них было. Это гипотетическое «может» бесит Панталоне едва ли не сильнее хмурого лица напротив, потому что думать об этом нужно было намного раньше, тогда, а не сейчас, когда уже все испорчено.       Панталоне слегка подвисает в этих мыслях, тонет в давно забытом чувстве, пока ужасно медленно спускает шубу с плеч и немного оглядывается, пусть даже знает, что и где увидит. Дотторе порядком нервирует его молчание, но он игнорирует это и на автомате принимает у него из рук форменную накидку в давно забытом жесте, который замечает, кажется, только один он. Наверное, это даже к лучшему.       Верхняя одежда отправляется на вешалку, Дотторе ждет, пока Панталоне снова заговорит, но он будто бы не здесь. Провалился почем знать в свои мысли и молчит, будто сейчас для них это было более чем нормально. Он вздыхает и просто уходит на кухню, чтобы смочить горло. Солжет, если скажет, что ни в одном уголке души не рад его видеть, но выгнать обратно за порог хочется с не меньшей силой. Кроме прочего.       Панталоне по наитию следует за ним беззвучной тенью, смотрит пристально, едва ли не в душу, когда случайно выходит пересечься взглядами, и Дотторе с треском приземляет стакан на стол. Что вообще происходит?       — Ты скажешь что-нибудь?       — А я должен?       Снова повисает тяжелая пауза, которая выносит Дотторе все нервы. Он озадаченно стучит пальцами по столу, оглядываясь, и по давней привычке ставит чайник, только потом сообразив, что сделал. В горле пересохло. Панталоне неслышно выдыхает и возвращает взгляд к лицу Доктора — который упорно на него не смотрит, — чувствуя, как с волос капает на плечи талый снег. Как давно последний раз он видел похожую картину, прежде чем их общение свелось на нет? Должно быть, прошел год. А потом все начало медленно, кирпич за кирпичиком разрушаться, и Панталоне до сих пор не особо понимает причину этого, и у Дотторе об этом не спрашивал больше в страхе потерять даже те никчемные партнерские отношения, что у них остались.       Внезапно перед ним оказывается протянута кружка с идущим из нее паром. Он колеблется, стоит ли брать, пока чужие пальцы обжигают горячие керамические бока, потому что тянут кружку к нему ручкой. «Какой заботливый», — едко проносится у Банкира в мыслях, пока он бездумно пялится на чашку. Что-то побуждает Панталоне не брать ее подольше, но Дотторе и бровью не ведет, никак не пытаясь перехватить кружку или отодвинуть ее в сторону. Ему хоть немного может стать больно? Хоть на одну секунду?       Банкир поджимает нижнюю губу, все же приняв чай, но не пьет, даже не касается его поверхности, понимая, насколько крутой кипяток в кружке.       — Что ты хотел? — все же пытается завести беседу Дотторе, пока не стало совсем неуместно подавать хоть какие-нибудь признаки внимания друг к другу.       — С каких пор тебя интересует, чего хочу я? — в голосе злой сарказм, Панталоне приподнимает брови.       — Тц, — Доктор раздраженно выпрямляется.       — Неприятно, когда ничего не понимаешь, правда?       — Может быть, хватит? Если ты здесь за тем, чтобы действовать мне на нервы, можешь уходить прямо сейчас.       Панталоне тихо выдыхает, прикусив язык. Ладно.       — Я не получил твоих отчетов, — неуверенно пожимает плечами Банкир, сам в действительности до конца не понимая, что ему здесь было нужно.       Очевидно, Дотторе от его присутствия ни горячо, ни холодно. Он в целом выглядит совершенно невозмутимо и обычно — разве что слегка потрепанно, — и это дико раздражает Панталоне, вот уже который день неспособного спокойно уснуть из-за мыслей об их давно не существующих отношениях.       — И они срочно понадобились тебе в три часа ночи?       Неприкрытая ирония сквозит в каждом слове, вызывая животный позыв плеснуть в нахальное лицо кипятком из кружки, но вряд ли даже от этого ему станет больно. Рассмеется, как обычно, и не придаст истеричному выпаду никакого значения.       — Тебя не должно заботить, когда они мне понадобились, — тихо шипит Панталоне. — Из-за тебя одного я не могу сдать работу Пьеро. Что ты о себе вообще думаешь?       Дотторе облизывает заднюю стенку зубов и пожимает плечами, отхлебнув из кружки, судя по запаху, крепкий кофе. Панталоне хмуро следит за ним, осторожно отпив из своей, и едва ли не обжигается, только чудом не выплюнув чай обратно в кружку. Дурная привычка пить кипяток так никуда от Дотторе и не ушла.       — Сейчас принесу, — спустя долгие минуты оценивания отзывается Дотторе, отставив недопитый кофе в сторону. — Полотенце в ванной.       Панталоне вздергивает бровь и трогает мокрую прядку пальцами, наблюдая за тяжелой каплей, скатывающейся в ладонь. Дотторе проходит мимо него к лестнице, махнув рукой за собой, а Панталоне мнется на месте, разрываясь между желанием избавиться от чувства влаги в волосах и здравым смыслом, кричащим о том, что после всего, что между ними случилось, он не должен принимать от него ничего, даже необходимой ему помощи. Он уже сделал то, о чем совсем скоро очень сильно пожалеет, но... Это ведь будет потом, верно?       Он все же идет к лестнице, поднимается на второй этаж в ванну и снимает с крючка первое попавшееся полотенце, накидывая на голову. Здесь все так же, как и прежде, все на своих местах, даже небольшой скол на зеркале в нижнем углу. Панталоне ловит себя на мысли, что скучал. Кажется, что не должен был, но, естественно, болезненно и очень сильно скучал. По всему этому. Нельзя просто выбросить значимый пазл из жизни и забыть о нем, словно ничего этого и не было. Панталоне не нравится думать об этом, вспоминать с теплотой те дни, ведь сейчас любая, даже самая яркая эмоция гнила под гнетом одностороннего желания забыть обо всем и друг друга.       Полотенце возвращается на вешалку, а Панталоне смотрит на себя в зеркало и практически не узнает — его лицо не похоже на то, которое он помнит, его глаза тусклые, потухшие и неживые. Хочется выцарапать их наружу и биться головой о стену, пока все не вернется на круги своя, пока не станет проще и легче. А хоть когда-нибудь станет?..       Панталоне умывается ледяной водой, пытаясь привести себя в чувства. Чего он добивался, когда шел сюда? В груди скребет только сильнее от вида знакомых комнат, от вкуса чая, от чужого голоса и его тона. Все напоминает ему о том, что он потерял по своей (или чужой — уже не разберешь) глупости. Эти стены и дом давят на него и душат, и лучше бы ему поскорее отсюда уйти.       — Наконец-то. Я уже начал думать, что ты утопился в раковине, — Дотторе протягивает ровную стопку бумаг.       В руках оказываются те самые недостающие отчеты, которые, вообще-то, сейчас волновали Панталоне меньше всего. Он листает их приличия ради и кивает, разворачиваясь обратно в сторону лестницы. Домой. Срочно нужно оказаться где-нибудь еще, но не здесь.       — В следующий раз сдавай их точно в срок. Я не должен выпытывать у тебя твою работу.       — Это все? — с легким подозрением в голосе спрашивает Доктор.       — Все, — отрезает Панталоне, даже не повернувшись.       Что-то не так, что-то неправильно. Дотторе почти физически чувствует повисшую в воздухе недосказанность, и они оба — он просто знает это, как что-то настолько же очевидное, как то, что вода мокрая — понимают, что должны что-нибудь сказать, но Панталоне предпочитает игнорировать мерзкое ощущение, давящее на плечи, и идет на выход. Дотторе смотрит ему в спину ровно три секунды, прежде чем подается вперед и хватает за руку, дернув на себя. Панталоне спотыкается и сконфуженно дергается, широко раскрытыми глазами глядя на Дотторе, когда оказывается зажат у стены.       — И тебя это устраивает?       Что?..       — Тебя устраивает делать вид, что все в порядке?       Сердце пропускает удар — Панталоне скалится. Ах вот как он заговорил?       — Да, меня абсолютно все устраивает, — он слегка повышает голос, звенящий от злости, отпихивает руки, расставленные по бокам от него, и выворачивается, пытаясь выбраться. — Мне никто не делает больно, не портит мне жизнь, и мне плевать на тебя и на твое ко мне отношение.       Это даже смешно. Он не может спустя такое долгое время пытаться вывести его на эмоции снова, словно может чего-нибудь этим добиться.       — Я от тебя такой очевидной лжи еще ни разу в жизни не слышал.       — Тебе напомнить, кто все испортил?!       Голос предательски надрывается, и оставшаяся на лице капля отсутствия интереса к происходящему оглушительно трещит по швам, выпуская наружу такое отчаяние, что глаза мокнут.       Дотторе опешил, смягчаясь.       — Я знаю, что виноват, — как приговор звучит над ухом. — Прости.       — Отпусти меня, — требует Панталоне, тихо, но с хорошо читаемой в лице угрозой.       — Лоне, пожалуйста.       — Ты думаешь, я скажу, что все еще люблю тебя?       Панталоне толкает его, хочет обозвать и послать к Бездне, но от испуга кислород больно застревает в легких, а бумаги сыплются из рук, устилая пол под ногами белым полотном. Дотторе целует его резко и совсем не нежно, хватает за талию и держит так крепко, что становится больно. Хочется разрыдаться на месте, врезать и спустить лицом вниз по лестнице, потому что в груди безжалостно дерет и воет. Какого черта он сейчас творит?!       — Дотторе, нет!       Панталоне бьет его по груди и отпихивает от себя, сквозь поцелуи, от которых он отчаянно пытается отстраниться, обвиняя во всем, чем только смог бы уличить. Он не хочет этого. Не хочет. Не хочет!       — Я не!.. Прекрати!       Сердце стучит как бешеное, когда Дотторе льнет к нему ближе и не выпускает из поцелуев, не дает и вдохнуть, часто промазывается, звонко клацая их встречающимися зубами, потому что Панталоне ни на секунду не прекращает вырываться и бить его куда придется, лишь бы перестал, лишь бы в груди так не драло.       — Ты!.. Полгода! — измученно всхлипывает Панталоне, пытаясь отпихнуть Доктора и увернуться от его губ. — Полгода ты избегал ме... Ммм! ...ня! Ты бросил меня! Еще!.. Год назад! А теперь хочешь сделать вид, что ниче... Ничего не было?! Какого!.. Что тебе от меня нужно?!       Панталоне в отчаянии пытается использовать глаз порчи, но Дотторе срывает его с него и выбрасывает куда-то на первый этаж. В глазах плывет, Банкир жмурится, кусает чужой язык, мыча в губы все известные ему оскорбления, но Дотторе даже сейчас мешает ему говорить, обвивает руками сильнее, целует крепче и терпит сильные удары по ногам и груди. Единственный раз в жизни кто-то предложил ему свое доверие, любовь, внимание и всего себя, но он испугался, отогнал от себя, заставил забыть то, чему не позволил случиться, и теперь жалел. Жалел сильнее, чем о чем-либо еще в своей жизни. Ему самому хотелось раскромсать себе лицо и череп за то, чего он не сделал, от чего сбежал и куда это привело. Он не заслуживал такого человека, Панталоне не должен был сближаться с ним, но никому другому Дотторе не позволил бы к нему приблизиться. Последний месяц он только и делал, что пытался отговорить себя от всего, что нахлынуло одной огромной волной и просило бросить это, и вернуть все на свои места. Он тяжело и долго думал, хотел понять, как все исправить, и нужно ли ему — а главное, Панталоне — все это спустя такое долгое время. Но Панталоне появился на его пороге в три часа ночи по совершенно идиотской причине, выглядел ужасно измученным, подавленным и поникшим, и вряд ли Дотторе даже при всем своем желании не вылезать из раковины смог бы сдержать себя от того, что происходило сейчас, а иначе потом жалел бы об этом снова и снова и бесконечно долго мучил бы их обоих. Это нужно было прекратить, как бы больно ни было Панталоне снова впустить его в свою жизнь.       — Пу-сти! Я сказал!.. Хватит! Дотторе! — глаза обжигает, боль ядом разливается по телу изо всех щелей треснувшей души, и ладони в бессилии отбиваются от чужих рук, настойчиво удерживающих его на месте.       Панталоне задыхается. У него получается отстраниться буквально на пару секунд, на грани со слезами закашлявшись, а затем его притягивают рукой за щеки обратно, целуют еще более настойчиво и чересчур уверенно, сдавливают пальцы, заставляя не стискивать губы. К горлу подступает тошнота. Рано или поздно это закончится. Рано или поздно его отпустят, и тогда он обязательно съездит окрепшим (а не как сейчас неспособным сжаться) кулаком по лицу напротив, несколько раз, чтобы было соразмерно тому, что с ним сейчас делают.       — Перестань. — Дотторе с тихим влажным звуком отпускает его губы и позволяет отдышаться. — Успокойся.       Он гладит его по лицу и обнимает более аккуратно, когда глаза напротив блестят еще сильнее, чем прежде, а губы дрожат. Из-за только что пережитого шока Панталоне не отталкивает его снова, но все равно держит на безопасном от себя расстоянии, быстро и шумно дыша. У него кружится голова и слабеют ставшие ватными ноги. Зачем Дотторе это делает? Почему не оставит наконец в покое? Прошло столько времени, он сам решил за них двоих, что им будет лучше по отдельности, а теперь что? Хочет все вернуть? Как будто все было настолько просто! Но Панталоне сам виноват в том, что происходит — это ведь он заявился к нему посреди ночи, а не наоборот, — однако разве это значит, что он теперь на все согласен?       — Я тебя ненавижу, — сипит тихий голос.       — Знаю, — в ответ раздражающе кивают.       — Ты... Ты ублюдок, — Панталоне шумно и рвано вдыхает. — Год прошел. Целый год.       — Я знаю, — Дотторе приглаживает темные взъерошенные волосы в попытке успокоить.       Он хочет исправить все, каким-нибудь образом искупить и загладить свою вину, но понимает, что, пусть даже у него вдруг получится, этого все равно будет слишком мало, чтобы Панталоне смог его простить. Он не уверен, что и сам простил бы, если даже сейчас не может простить себе того, во что превратил их отношения.       — С теми, кто тебе дорог, так не поступают, — произносит дрожащим голосом Панталоне, стряхивая со своих волос его руку. — Их не отталкивают и не выбрасывают, как ненужную вещь. Я не хочу больше тебя видеть.       — Снова лжешь.       Голос Дотторе в ушах звучит так снисходительно и понимающе, что к Панталоне вновь возвращается дикое желание что-нибудь сделать с его поганым ртом, лишь бы больше этого не слышать. Каждой подобной фразой он будто показывает, что понимает все лучше него самого, и этим заставляет зарождаться внутри него жуткую злость, которая он не уверен, что направлена именно на Дотторе.       — Ты мне не нужен, — тише добавляет Банкир, когда Дотторе легонько стукается с ним лбами и ослабляет хватку, понимая, что держать его больше не придется.       В груди за ребрами дерет, в голове сплошная каша, а сердце стучит где-то в глотке, мешая размеренно и спокойно дышать. Он клялся себе, что больше никогда не посмотрит на Дотторе с нежностью, что больше никогда не будет думать о нем и мечтать о том, как у них сложились бы отношения, не поступи с ним Дотторе как последняя сволочь. Он один смог причинить ему такое количество боли, что порой Панталоне не верил, что подобное возможно, что всего одно единственное слово, спрятанное среди множества непонятных фраз, сможет переломать его размеренную и привычную жизнь надвое, изменить его самого до неузнаваемости и погасить в душе любое желание попытаться полюбить кого-нибудь снова. Он просто не был способен выбросить его из головы: его лица и глаз, его голоса; того времени, когда широкие ладони касались его тепло и нежно, не всегда даже в исключительно дружеских жестах; когда ему не нужно было говорить о том, что его беспокоит, вслух, поскольку они и без слов прекрасно понимали друг друга. Ему никого больше не хотелось и ему никто больше не был нужен. Вот только так было тогда, а теперь...       — Прости меня... — большой палец скользит по мокрой дорожке, оставшейся на щеке Панталоне, и Дотторе подается чуть ближе, соприкасаясь с ним носами.       ...Теперь тоже ничего не изменилось.       — Не нужен, — задушенно повторяет Панталоне, когда рвано выдыхает в его губы, и на этот раз не уворачивается от очередного отчаянного поцелуя.       Он закрывает глаза и сам хватается за Дотторе, обнимая за шею и сжимая на нем пальцы. На губах ощущается привкус соли, сердце все никак не успокаивается, отбивая неровный ритм по ребрам, и дыхание перехватывает будто в первый раз. У Панталоне адски горят легкие от этого, он не может нормально вдохнуть или выдохнуть, теряясь в ощущениях настолько сильно, что не понимает, что уже сам, нуждаясь, продолжает из раза в раз притягивать Дотторе к себе обратно, прижиматься к его губам, криво и неаккуратно сминать их своими, но так, как ему было нужно. Руки дрожат, вплетаясь в светлые волосы, а из горла вырывается отвратительно жалкий всхлип. Целовать Дотторе горько и очень больно, как вырывать себе еще бьющееся сердце. Панталоне ощущает на себе гигантское давление, прижимающее к полу, и только придерживающие его руки помогают не скатиться позорно на пол от тяжелого груза внутри, вдруг резко упавшего вниз.       Его тихое мычание заглушается губами Дотторе, которые смещаются по щеке к виску и обратно, скользят по линии челюсти и стекают к шее, где оставляют теплый поцелуй, прежде чем отстраниться. Дотторе заглядывает в его глаза, поплывшие от слез. Панталоне не хочет выпускать его из рук, упорно держит близко к себе и не позволяет отстраниться — совсем как Дотторе не позволял ему уйти куда-нибудь еще, — оставить одного. Ему все кажется, будто это до боли дурной сон, не более чем желание мозга, проецирующееся на жутко реалистичные галлюцинации, как закономерный итог пришедшие к нему из-за плохого сна. Он даже не удивится, если сейчас очнется в своей кровати, взмокший от холодной испарины до последней нитки, потому что все слишком сказочно просто, потому что не может быть так, что Дотторе, по своей воле отказавшийся от него когда-то, теперь целует его щеки так аккуратно и бережно, словно бы он сделан из самого хрупкого на свете хрусталя. Панталоне не верит в это. Не верит, что его можно нежно касаться ниже оттянутого ворота водолазки, уткнувшись лицом в шею, и мягко гладить бок, потому что это неправда. Дотторе не мог внезапно полюбить его, а то, что происходит сейчас... У Панталоне нет сил объяснить это даже самому себе, потому что чужая горячая кожа под пальцами вполне реальная, а Дотторе не исчезает от легкого к нему прикосновения.       Дотторе возвращает его в реальность еще одним поцелуем в приоткрытые губы, когда Панталоне жмурится и издает тихий звук от пальцев, забравшихся самыми кончиками под кромку водолазки. Он не уверен в том, что на самом деле происходит, но ему это нравится. Он ждал этого дольше, чем мог бы себе представить даже без намека на взаимность, но Дотторе напротив него, смотрит с немым вопросом в его глаза, не залезая под одежду дальше ладонью. Панталоне берется за его плечи крепче, едва ли заметно кивает, прежде чем отпустить себя и все свои переживания по поводу происходящего. Ему это нужно: касаться, целовать и обнимать — и нет ничего плохого в том, чтобы получить то, чего хочешь, прямо сейчас. Этих эмоций слишком много даже на них двоих; они горячие, сдавливают за левыми ребрами. Панталоне хочет как-нибудь их приглушить.       Дотторе прижимается к его губам, ведет руку выше под водолазку, ласкает торс, поджавшийся, видимо, от волнения низ живота, и делает шаг в сторону, на Панталоне, заставляя ступить шаг и его, а затем еще один, и еще. Он медленно ведет его к спальне, немного мажет с направлением, прижимая Панталоне к косяку, но никто из них не возражает, увлеченные друг другом слишком сильно, чтобы обращать на это внимание. Поцелуи становятся настойчивее, Панталоне скользит ладонями по чужой груди вниз, цепляет низ футболки и тянет вверх. Дотторе отстраняется, чтобы помочь снять ее с себя, отбрасывает в сторону и берется обеими ладонями за лицо Панталоне, целует крепче, ведет губами по челюсти, когда он гладит его по груди и тянет за собой назад, за дверь.       В груди бьется встревоженное сердце, и Дотторе хочется, чтобы оно перестало, потому что дыхание перехватывает и воздуха в легких катастрофически не хватает. Его мучили собственные мысли, кричало где-то в голове от отчаяния, что ему не нужно этого делать, но одного взгляда на Панталоне хватало, чтобы забыть обо всем на свете и целовать, трогать и гладить, успокаивающе смотреть в глаза, когда он снимает с него очки и тянет водолазку с тела, тут же припадая губами к ключице и плечам. Панталоне рассеянно обнимает его плечи и прижимает голову ближе к себе, не особенно заботясь о том, что станет с его очками, не самым аккуратным образом оставленными на поверхности комода где-то сбоку, где они остановились, так и не дойдя до кровати. Ему необходимо сделать вдох поглубже, но воздух застревает в горле и путает сознание, которое мутят жар в теле и осторожное сладкое чувство внизу. Под пальцами ощущается горячее тело Дотторе, он хочет прижать его к себе ближе, чтобы не смел отпускать, чтобы держал его так же крепко, как и в коридоре, не позволял зарыться в себя и приводил в чувства, если особенно сильно поведет. Кажется, будто кожа горит в местах, где ее касаются чужие губы, но он не отпускает его, позволяет касаться где угодно, и сам тянет ладонь вниз, туда, где под штанами у Дотторе все горело. Прикосновение сквозь ткань штанов вырывает из Дотторе грудной стон, и он мурашками проходится по спине Панталоне к самому копчику, заставляет вжаться в Доктора сильнее и повторить прикосновение, мыча от рта, бережно накрывающего соски. Дотторе прикусывает нежную кожу, тянет, а после мягко зализывает, повторяет действия, по очереди ласкает каждый участок, непроизвольно толкаясь в накрывшую его пах руку. На ухо горячо ложится чужое сбитое дыхание, и Дотторе стекает поцелуями еще ниже, опускаясь на колени. Панталоне плывущим взглядом смотрит на светлую макушку, оказавшуюся у него на уровне живота, и опускает на нее ладонь. Кажется, будто картинка перед глазами нереальна, она смазывается и плывет, стоит только сощурить глаза посильнее, будто еще пару секунд — и она распадется на части, рассыпется пылью, упав под ноги. Дотторе прижимается лицом к его паху, сжимает губами наливающийся кровью член через брюки, держась обеими руками за бедра, поглаживает, находя некое утешение в том, чтобы оттянуть момент еще немного. Он тоже ждал этого мучительно долго, хотя не мог обвинять Панталоне в чем-либо, кроме как в чувствах, вспыхнувших к нему в самый неподходящий для него момент. Он не умел быть мягок, не хотел любить и отдавать какие-либо чувства в ответ. Куда привычнее для него были холодная лаборатория, гудящие со всех сторон механизмы и двадцать пять копий себя от самого юного и нежного возраста до относительно свежего Омеги, так сильно отражающего его самого. Этот срез эгоистичен, как и он сам, и подпустить к себе Панталоне с этим прочным чувством не хотелось даже на парочку минут, чтобы суметь сказать, что нужно подождать, и когда-нибудь не будет так больно. Правда, сам он и не знал, наступит ли это призрачное «когда-нибудь».       Панталоне закрывает рот тыльной стороной ладони, куда издает протяжное мычание, ежесекундно ощущая на мокрой от слюны ткани брюк давление чужого языка. Наверное, он ожидал немного другого, хотел этого другого больше, нежели что-либо еще по отношению к себе и Дотторе, но ему разве жаловаться? Все более чем замечательно: любимый человек ласкает его, отвечает взаимностью — и мог ли он просить сейчас о чем-либо большем? Он уже получил то, о чем не смел заикаться в собственных мыслях уже очень долго, и пусть все остается так, как оно есть. Он не хочет ничего менять, пока в этом не будет острой нужды.       Пальцы щелкают бляшкой ремня, расстегивают ширинку и тянут брюки вместе с бельем вниз, а у Панталоне вспыхивают уши. Он хватается за угол комода, отпуская голову Дотторе, когда горячий язык скользит по стволу и губы нежно целуют головку, собирая маленькую прозрачную каплю. В глазах немного рябит, картинка снова плывет, но он не отводит взгляда от Дотторе, любовно выцеловывающего ему лобок и оглаживающего всю длину кольцом из пальцев. Хочется прикрыть глаза, но он не смеет, хочется схватиться за его голову обеими руками, но этого он тоже не делает. Кажется наглостью требовать от него более уверенных действий, потому что буквально с десяток минут назад он не смел даже думать о том, чтобы открыто коснуться хотя бы его руки, а теперь Дотторе сам хотел касаться его везде и так, как только сможет. Нужно быть идиотом, чтобы торопить такой момент и просить ускориться, ведь, чем раньше это начнется, тем раньше и закончится, а он хотел оставить в памяти каждую вязкую секунду, тянущуюся все равно что за две, каждые взгляд или прикосновение, касающееся его бедер, каждую мелочь, способную отпечататься в сознании достаточно четко, чтобы физически вспомнить ощущения от происходящего.       Дотторе горячо выдыхает, мазнув губами по стволу и остановившись вверху. Панталоне глухо стонет и прижмуривается, толкнувшись навстречу губам, тепло накрывшим головку. Хорошо. Впервые так хорошо от чужих ладоней и губ на своем теле. Дотторе прижимается ближе, берет в рот больше, отпускает немного, чтобы после, подавшись вперед снова, накрыть губами плотнее и начать ласкать. Панталоне ощущает, как старательно сжимают его член губы, и закатывающимися от долгожданного чувства глазами пытается выцепить еще больше деталей. Дотторе не отпускает его бедра, лишь изредка отстраняясь ртом от члена с пошлым влажным звуком, чтобы уделить внимание его основанию и поджавшимся яичкам, аккуратно сжать их ладонью и мазнуть языком по шву мошонки, вызывая легкую дрожь в теле Панталоне и более острое чувство возбуждения, от которого член наливается кровью только сильнее.       Стоны срываются с губ Панталоне чаще, когда Доктор берет один темп и не отстраняется, пробуя периодически мазать языком по дырочке уретры, погружать член в рот глубже и чаще. Мягкие звуки плывут по комнате, заполняя голову Дотторе сиюсекундным желанием услышать чужой голос на срывающихся высоких нотах, и стекают вниз к паху, заставляя поджать живот от сладкой щекотки, прошедшейся туда и обратно. Нестерпимо захотелось прикоснуться к себе и ослабить напряжение, но убирать руки с тела Панталоне ради собственного удовольствия кажется чем-то неправильным, не тем, что он мог бы на данный момент сделать. По телу разливается приятное чувство тепла, руки, оказавшиеся в волосах, ласкают его и не давят, позволяют двигаться в неизменном тягучем темпе, уделяя внимание каждому необласканному участку кожи, хотя он нисколько не стал бы возражать, если бы Панталоне подался ему навстречу и вжал в себя так крепко, как только смог бы. Если это принесет ему еще больше удовольствия, он и звука не издаст против — послушно расслабит горло и замрет на месте, пока не почувствует, как во рту стало соленовато и горько.       Снизу становится мокро. Панталоне чувствует, как стекает вниз по коже и капает на ковер слюна, которую Дотторе не успевает сглатывать и слизывать. Осознание происходящего мягко стукает его по затылку, заставляет подумать за одну секунду об очень многих вещах, начиная от того, что они друг друг скажут после того, как все закончится, и заканчивая тем, что они будут делать дальше. Он ни при каких обстоятельствах не хотел бы возвращаться к тому, от чего у них сегодня получилось уйти, но в обоих случаях все будет зависеть только от Дотторе, и Панталоне пугает невозможность контролировать что-либо в своей жизни снова, но в то же время он не сможет заставить его остаться рядом, не бежать от одних общих на двоих чувств как от огня. Его тревожит еще около тысячи вещей одновременно, но Дотторе гремит чем-то, чего он не успевает увидеть, а после берется за его ягодицу, которую сжал почему-то пальцами и оттянул. Панталоне не успевает до конца осознать, что он делает, когда рука меняет положение и проскальзывает под низ, указательным пальцем касаясь входа. Ноги слабеют и подрагивают, Панталоне оступается, едва ли не запутавшись в спущенных вниз штанах, — приходится отстраниться от его губ и схватиться обеими руками за комод позади себя, а заодно издать смущенный этим всем звук.       Он не ожидал, что его коснутся снизу, не был готов ощутить мокрое чувство между ягодиц, отзывающееся желанием податься ему навстречу. Цветные пятна скачут перед глазами, лишая нечеткие очертания какого-либо смысла. В груди и в паху тянет, а колечко мышц холодит оставшаяся там влага. Вопреки всему Панталоне не хочет прекращать или отстраняться, что получилось больше машинально, потому что ему нравилось и нужно было чувствовать Дотторе везде. Калейдоскоп эмоций смешался в один большой ком, накрывающий сверху томительным желанием касаться и видеть. Ощущения терялись, смазывались под напором нежнейших, аккуратных ласк, безвозмездно отдаваемых ему без просьбы получить что-либо обратно, пусть он и старался подарить их все в ответ.       Подавшись ближе, Дотторе гладит сухой рукой его бедро и поднимает голову наверх, понимая, что Панталоне боится оказаться сейчас без опоры.       — Если ты не хочешь этого, не нужно, — в его глазах плещется такая нежность, что Панталоне становится дурно.       Его взгляд сейчас кажется самым преданным в мире, как если бы на него оказались подняты глаза дворняжки, и Панталоне теряет всякое недоверие к его действиям, потому что в каждом он чувствует невыраженную еще год назад любовь. Он мог бы снова начать обвинять его в том, что Дотторе тянул с этим так долго, измывался над ним, особо не прикладывая к этому никаких усилий, но у него банально не остается никаких сил на то, чтобы снова начинать все по кругу. Он хочет его: его любви, прикосновений и поцелуев — и не станет менять эту нежность на еще один круг душевных терзаний. Наверное, они должны будут поговорить об этом позже, но точно не сейчас, когда внутренности скручивает сладким спазмом, а Дотторе не смеет сделать хоть что-нибудь, что причинит ему дискомфорт.       — Все в порядке, — тихо отзывается Панталоне, испытывая некоторую неловкость от своего положения. — Можешь подняться?       Дотторе утирает губы тыльной стороной ладони и целует его в бедро, прежде чем встать с колен и коротко, но с чувством коснуться искусанных губ. Панталоне продлевает это касание, вжимаясь в его тело так, чтобы почувствовать жар его кожи снова, чтобы одним жестом, спустившим жилистую руку себе за спину, позволить дотронуться там, где еще чувствовалось мокрый холод слюны или... Панталоне теряет мысли, чувствуя, как мокрая головка мажет по чужому животу, но не успевает как следует подумать об этом, поскольку талии касается широкая ладонь и разворачивает лицом к стене. Дотторе давит ему на лопатки, заставляя опуститься ладонями на комод и в ожидании выдохнуть. Теплота скатывается вниз к дернувшемуся члену, когда задней стороны шеи интимно и нежно касаются горячие губы, а Дотторе снова щелкает — на этот раз Панталоне понимает — крышкой смазки, смачивая пальцы. Не то чтобы он переживал на этот счет, тем более уже ощущав проникающее чувство ранее (невозможно было терпеть и не касаться себя таким образом время от времени), но он сжимается, безуспешно пытаясь расслабиться, когда мышц снизу касаются еще раз и на этот раз сразу надавливают, медленно проталкивая палец внутрь. Панталоне щурится, вдыхая поглубже. Подушечкой Дотторе давит на стенки, скользит внутрь складок и наружу, погружает глубже, держа за талию и не позволяя отстраниться. Он сам контролирует глубину и угол, выбирает темп, в котором может совершать поступательные движения, имитируя фрикции. Бедра Панталоне дрожат и, придерживаемые, пытаются опуститься пониже или подняться повыше то ли в желании отстраниться, то ли в необходимости изменить направление, в котором кончик пальца мог бы упираться в стенки и попасть где нужно. Дотторе гладит низ живота, проведя пару раз ладонью по истекающему смазкой члену, облегчая ощущения. Ему просто нужно привыкнуть.       — Расслабься немного, — просит Доктор, целуя его за ухом. — Все хорошо.       Панталоне сказал бы ему, что не все и не очень-то хорошо, что ему хочется уже сейчас, но лишь поворачивает к нему голову поближе, получив еще один успокаивающий поцелуй за ухом и в щеку.       Дотторе горячий, его руки тоже — горячие. Панталоне даже жарко, когда он накрывает его своим телом, осторожно толкаясь внутрь вторым пальцем. Банкир прикрывает глаза, опускаясь лбом на свои ладони, пока спины касаются мокрые поцелуи, а снизу чувствуются неспешные попытки растянуть достаточно хорошо для следующих пальцев. Панталоне никогда не подозревал, что Дотторе может быть настолько обходительным и мягким в постели. Конечно, он представлял себе их близость и очень много раз слишком живо, чтобы не поддаться соблазну коснуться себя снизу самостоятельно, дабы хоть немного снять напряжение, вызванное тяжелыми и горькими фантазиями; но даже так он ожидал от него нетерпения, даже в той ситуации, которая привела к тому, что он сейчас стоит со спущенными штанами и постанывает от движения пальцев внутри, мутной головой пытаясь хотя бы примерно понять, сколько времени уже прошло.       Пальцы с тихим влажным звуком покидают его тело, и он вздрагивает от чувства пустоты внутри, приподнимая голову. Тело размякло и не хотело слушаться, желало получить больше прикосновений, больше ласки. Панталоне не помнит, когда его в последний раз так любили, не помнит, когда хотел чужих прикосновений сам, но сейчас желал этого до дрожи в подкашивающихся коленях, еще сильнее, еще больше, ближе, боясь отпустить Дотторе от себя даже на пару секунд, которые ему требуются на то, чтобы раздеться и размазать смазку по члену. Доктор дрожаще выдыхает от болезненного возбуждения, которому уже довольно долго не уделяли никакого внимания, и возвращает к нему взгляд, легонько чмокнув в плечо. Он кажется Панталоне красивым, когда тянет его на себя, придерживая под животом, и позволяет выпрямиться, прижав спиной к груди. Он поворачивает его голову к себе, соприкасаясь губами, и одним мягким движением толкается внутрь до конца, сцеловывая первый громкий стон с его губ.       Сердце замирает на секунду, а Панталоне забывает как дышать. Дотторе ведет бедрами, выходит и толкается снова, заставляя жмуриться и пытаться поймать его тело руками. Это небольно, но Панталоне хочется всхлипнуть и отстраниться, и в то же время не делать этого. Его вело от нежности. В груди тянуло, ныло от невысказанных чувств, когда он хватал ртом воздух и тут же задыхался чужими губами не в силах отстраниться, чтобы сделать новый вдох.       Бедра Дотторе с каждым новым движением встречаются с ягодицами Панталоне сильнее, протяжные стоны вырываются наружу, заполняя комнату вязкими сладкими звуками, мешающимися с влажными и со шлепками кожи о кожу, прочно оседающими на подкорке у Дотторе. Ему мало Панталоне. Мало его голоса, прикосновений, глаз и губ. Его всего катастрофически мало, даже когда он крепко обнимает его руками, а Панталоне жмется к нему еще ближе. Это похоже на сумасшествие, на оглушительный шквал эмоций, вывалившийся на него еще год назад, когда Панталоне просил у него о взаимности и не быть упрямым глупцом, разрушающим их отношения только потому, что не хотел подпускать его к себе слишком близко. Он не послушал. А после утонул в том, чего не мог произнести вслух даже перед зеркалом и даже самому себе. Шутка в том, что он хотел.       — Я люблю тебя, — звучит тихо на ухо, и от этих слов саднящее чувство под ребрами Панталоне усиливается. — Прости меня.       — Нет, — висок заломило, от услышанного захотелось сжаться и потеряться где-нибудь еще.       — Прости.       Губы Панталоне приоткрываются во всхлипе, спина прогибается от непрекращающихся движений навстречу, сжигая его в этом удовольствии, кажущемся наказанием. Все чувства перемешались, он уже не понимает, где начинается злость, когда она успела вырасти и почему смогла теперь перетечь в томное чувство под сердцем. Это слишком. Ему кажется, будто голова кружится сильнее, когда на глазах скапливается влага от удовольствия и боли в груди от напоминания о том, как долго он томился в этом мучительном ожидании, не рассчитывая ни на один новый взгляд или прикосновение.       — Панталоне, — зовет Дотторе, целуя основание шеи и стараясь привлечь к себе внимание, но Панталоне отворачивается и не хочет на него смотреть, избегает взгляда, словно может о него обжечься.       Дотторе отпускает его, выскользнув из горячего нутра, разворачивает лицом к себе, когда не слышит в ответ ни единого слова, хотя бедра Панталоне все так же стремились встретиться с его бедрами, желая впустить член в себя глубже. Доктор накрывает его губы крепким поцелуем, ведя к кровати, по пути к которой Банкир теряет свои штаны и обувь; опускает на нее спиной вниз, ласкает пальцами щеки и скулы, мажет губами по его ладони, целует в центр, перетекая чередой коротких влажных прикосновений к сгибу локтя и обратно, к тыльной стороне руки, костяшкам и тонким изящным пальцам, лишенных колец. Он хочет видеть его лицо, ему необходимо смотреть в его блестящие золотом глаза. Он должен знать, что все не так, что не из отчаяния Панталоне перестал ему противиться, не из желания совершить ту же глупость, что и он когда-то, когда не ответил на его чувства вслух. Этого не может повториться.       Извиняющиеся поцелуи ложатся на шею, и линию челюсти; Дотторе нежно пытается заглянуть в отведенные в сторону глаза, смахивая темную прядку, упавшую ему на лицо. Хочется заласкать каждый миллиметр тела Панталоне, слышать, как срываются тихие вздохи с его губ, когда становится особенно приятно. Так хочется заслужить его прощение, вернуть доверие к себе и сказанным собой словам и обещаниям, которых он не сдержал. Вслух никто о них и никогда не говорил, но будто им нужны были слова, чтобы понять, что между ними происходит. Стоило только услышать, как эти слова слетают с чужого языка, как сердце тут же упало в желудок, а во рту стало невыносимо горько. В то время он посчитал, что лучше будет без него, и устроил им обоим личную камеру пыток, от которой все посыпалось еще сильнее, чем если бы он смолчал и примирительно кивнул, заверив подумать об этом немного.       — Я твой, — тихо обещает Дотторе, мягко оглаживая бока и торс Панталоне.       В шею утыкаются влажные губы Банкира, издавшего неровный выдох, и его руки крепко сжимают спину Дотторе, тянут ближе к себе, невесомо надавив на лопатки. Он молчит. Так долго и упорно молчит, будто не хочет или не знает как отвечать, и его молчание давит Дотторе на грудь, поселяя страх в уголках его души. Он прикрывает глаза, постаравшись справиться с этим чувством, и находит губы Панталоне своими, желая вытянуть из него хотя бы звуки.       Неторопливым скользящим движением Дотторе погружается в податливое тело снова, безошибочно задевая простату. Панталоне, задыхаясь, жмурится, отчаянно пытаясь вдохнуть сквозь поцелуй, от которого Дотторе не хочет отстраниться ни на секунду. Банкир тихонько стонет ему в губы и ведет головой в сторону, рвано глубоко вдыхая, когда удается привести Дотторе в чувства и оттолкнуть немного от себя. Сердце бьется так быстро, так больно. Он пытается осмыслить то, что только что впервые от него услышал, но всегда чувствовал на периферии в мелких, практически незаметных жестах. Ему казалось, что он будет счастлив услышать от него эти слова, но сейчас от горечи признания появляется лишь желание оглохнуть. Ему необходимо понять это и переварить, свыкнуться с мыслью, что спустя столько времени Дотторе наконец осмелился сделать ответный шаг навстречу, пусть даже и после того, как все разрушилось... Но был бы Дотторе собой, если бы не превратил простой долгий разговор в целый год проблем и неудобства?       Тело податливо выгибается навстречу толчкам, накрывающим его с головой с новой силой, и голос срывается на высоких нотах, утягивая за собой сознание обоих. В горле скапливается густая слюна, заставляя Панталоне часто сглатывать, а легкие горят от нехватки кислорода, когда он забывает дышать, еще много раз услышав признания, произнесенные чужими сцеловывающими с его губ стоны губами. Он противится их слышать, не хочет принимать, отворачивается, жмурясь, чтобы не смотреть в глаза напротив. Это тяжело и больно даже сейчас. Панталоне не может понять, почему ему на грудь так сильно давит разъедающее чувство горечи обиды, если это все, чего он хотел от него услышать тогда и сейчас, но вопреки ожиданиям на душе все так же тяжело. Он не смог бы без него, но хочется ударить и сказать, чтобы не думал больше о таком ему говорить, и, наверное, это самые паршивые и непонятные чувства, когда-либо возникавшие внутри Панталоне, потому что от слов Дотторе ему в равной же степени хочется прижаться к нему лишь сильнее, обхватить кольцом из рук и всхлипнуть от облегчения в плечо.       — Лоне, — Панталоне разлепляет мокрые глаза, встречаясь взглядом с Дотторе, и дрожащими губами пытается произнести хоть что-то.       На горло давит что-то, душит, пытается заставить замолчать прямо сейчас и насладиться близостью до самого последнего хриплого стона над ухом, но он не хочет больше боли или лжи. Он устал обманывать Дотторе и быть обманутым им.       — Я тоже... — едва ли не одними губами выдавливает Панталоне.       Может быть, он все это время надеялся только на то, что когда-нибудь у него выпадет возможность сказать ему это снова, и неважно при каких обстоятельствах будут произнесены эти слова. Он просто этого хотел.       — Я... Торе... Я тоже.       Дотторе с затапливающей сердце нежностью прикасается ладонью к его горящей щеке, наклоняясь ближе, и заключает губы Панталоне в теплый поцелуй, подаваясь бедрами вперед настойчивее и чувственнее, накрывая волной за волной. Губы Панталоне раскрываются в громких стонах и всхлипах, тонущих в долгом и тягучем поцелуе, его голос надрывается — Дотторе топит в его мольбах и просьбах, от своего имени, срывающегося с языка Панталоне каждый раз, когда он толкался резче и быстрее, с бесстыжими влажными хлюпами погружаясь в него снова и снова, почти не покидая его тела. Сотни тонких иголок пронзили все его тело, и он не находил себе покоя в этом изводящем удовольствии, не сдерживая голоса и своего тела. Дотторе опаляет его висок горячими губами, не отстраняется, прижимая ладонь к темной макушке, успокаивающе ласкает, заключая в кокон заботы и совершая глубокие толчки, от которых узел внутри Панталоне затягивается крепче, пока горячее удовольствие не прошивает его тело, хлестнув по нему как лопнувшая струна на отлете. Сперма окропила их животы, горячими мелкими каплями медленно и вязко скатилась по его бокам и размазалась по коже, остывая. Дотторе смещается и проглатывает все его вздохи и стоны, лижет уже покрасневшие от поцелуев губы и толкается еще сильнее и резче, вызывая в чувствительном после оргазма Панталоне надрывные всхлипы и тихий вой, прежде чем сам с глубоким низким стоном кончает внутрь его тела, замедляясь, пока не останавливается вовсе, опускаясь сверху на любимого, простонавшего от незнакомого чувства семени внутри.       Панталоне шумно и быстро вдыхает и выдыхает, поверхностно хватая воздух губами, обвивая Дотторе руками теснее, и тихо бормочет остаться. В объятиях друг друга тепло и спокойно, разум плывет и покачивается на волнах умиротворения, вынуждая забыть обо всех проблемах хотя бы на эти пару минут, которые им понадобятся, чтобы прийти в себя, а после — он надеется — принять вместе ванну и наконец серьезно поговорить. Он не знает, простил ли он Дотторе все, что тот натворил, но отпустить его и забыть все, что было, он уже никогда не сможет.       Он ему нужен.       — Я больше никуда не уйду, — мычит ему в плечо Доктор, обнимая в ответ и в теплом спокойствии закрывая глаза. — Обещаю.       За окном занимался рассвет.