Как ангелы люд оплакивали

Зима своими цепкими клешнями утаскивает тепло из всех петербуржских квартир. Жители часто бранятся, мол, опять перебои с отоплением и горячей водой. Но ворчливые разговоры вокруг кажутся привычными. Все также живут, пусть и немного раздражены этими обстоятельствами. Однако каждый мерзляк чаще вглядывается в потные окна, желая узнать — есть ли надежда на весну. Днем люди бегают по городу, словно муравьи, кто на работу, кто скупать с полок магазинов термобельё, шапки, елочные игрушки, мандарины. Вечером пьют горький кофе дома после десятичасовой смены на работе, едят пригоревший ужин, думая о чем-то своем, украшают свои елки, что осыпаются и этим раздражают угрюмых взрослых, зато очень радуют детей, ведь волшебный хвойный запах предвещает подарки и прыщи от большого количества конфет. А ночью все по-иному. Ночью люди по-другому смотрят друг на друга, по-другому понимают все вокруг них происходящее. Они находят себе укромные места и говорят друг с другом, прислушиваясь к дыханию. В те часы люд от нежности готов плакать. У них все идет своим чередом. Они радуются скорым зимним выходным, а кто-то из них тайно (даже немного стыдливо) ждет новогоднего чуда. Незримая боль, что заполонила все вокруг, видна лишь некоторым. Эти некоторые обычно не ходят среди нас. Они сидят по вечерам и ночам на крышах, обнимают своими крыльями дома и протяжно, горько стонут от боли. Образ их был вполне человеческий, но было в них нечто такое, чего человек никогда не сможет постичь. Бесполые, не имеющие расы, но очень похожи на нас. Их можно назвать ангелами, богами, крупицами вселенной. У них все это не имеет значения. Яхве, Ишвара или кто-либо ещё — лишь звук, способ передать мысль, но не более. Их не интересуют имена. У них нет даже имён в человеческом смысле. Они не знают даже, что такое «имя». Они просто есть. Во всей вселенной только они знают, кто они. Никто больше не способен постичь, каков их смысл. Вот и сегодня, по своему обыкновению, два существа, склонившись над питерскими крышами, оплакивали глупый люд, укрывали его от холода крыльями. Иногда их слезы капали на оконные рамы, но сразу же высыхали. Существа тихо вели беседу, тяжело повисали их речи в небе, а после слетались к земле, как и их капельки холодных слёз. —Прикрой то окошко, где девочка с мамой. Холодно им там, — говорит одно их них. Второе не перечит, накрывает большим белым крылом окно, прижимается ближе и видит всё, что происходит в квартире. Девочка несет большую коробку с елочными игрушками, немного припрыгивает, а мама смеется над детской нелепостью. Потом женщина кладет коробку на тумбочку, они начинают что-то весело обсуждать, в шутку кидают друг в друга бумажными снежинками, все идет к украшательству елки. —А нужно ль ту пустую греть? — шепчет существо у другого, укрывающего квартиру мамы с дочкой. —Да. Там живет бабушка, сейчас пошла котов у парадной кормить. Она песни мне воспевает, да так душераздирающе. В эту ночь укрывали они и квартиру молодой пары, и квартиру студента, и квартиру двух работяг… Их плач обнял весь город. —А завтра январь. Первый месяц в новом году, — произносит сидячее на крыше нечто, — И все равно холодно им на душе, пусть и смеются, хлопушки взрывают, но видно же, что в душе. —Смех в их мире редко разгорячен. Это то, что они построили. Видишь в чем тут странность, через пару часов кто-то будет радоваться салюту, а кто-то бояться звуков этих же. К «иным» невидимы их слезы, нам остается лишь посмеяться горько и дальше окутать спасением, — отвечает другое, склонив голову над кровлей. —Опять дать им шанс? Опять дать им новый год на искупление всех ошибок? Снова подкинуть им младенца и убить старика? Младенцы с каждым годом в Петербурге все больнее. Да взгляни на горожан, их взрослый мир плачет, но детский не осознает. —Наш долг лишь обнимать их. Некому решать, давать шанса или нет. Плакали ангелы бесплотные, далекие. Когда люди вечером слышат их завыванья, то в голове мелькает лишь слово «ветер», после чего они поспешно закрывают окна, но слыша плач ночью, они становятся чуть ближе к тем существам, что сидят на крыше. Никто больше не способен постичь, каков наш смысл.