С далекой сцены

      — Ах, ну позвольте, прошло всего пять минут!.. Актеры еще даже не вышли на сцену, к тому же, разве вам неизвестно, что у меня занято место в ложе? Не всегда столь умно судить лишь по первому впечатлению, знаете ли, — фиолетововолосый парень в небольшом, вечно спадающем с головы цилиндре коротко усмехнулся, бросая взгляд на уже порядком притихших зрителей. Благодаря сопутствию его дорогой подруги в этот раз не пришлось соскребывать свои жалкие последние монеты со дна потрепанного кошелька, принуждая себя к ожиданию очередной голодной ночи бедного студента. Не то что бы он был большим любителем подобных сборищ скучного светского общества, просто одно небольшое, но в то же время значительное «но» вновь подталкивало его к соблазну приобрести новый билет на оперную постановку в центральном театре.       — Еще раз ты посмеешь опоздать, Руи, и мой отец сможет растерять всю свою щедрость по отношению к тебе окончательно. Меня и так долго не впускали сюда без сопровождения, — невысокая привлекательная девушка в элегантном серебряном платье со вздохом качнула головой, чуть крепче сжимая между своими холодными пальцами дамский веер. Она любила распускать свои длинные локоны ниже худых плеч, позволяя им скрывать свою лебединую шею нежно-молочного цвета, но правила этикета в данном месте достаточно часто срабатывали против них обоих. Сейчас ее пряди были заплетены в замысловатую прическу, которая все равно делала ее даже краше, хоть и поначалу Нене лишь хмурилась от недовольства, когда позволяла чужим пальцам прикасаться к ней подобным образом: спускаться до самой изящной талии вниз, чтобы затянуть корсет потуже. В конце концов, она слишком любила театр и мюзиклы, так что долгие часы страданий перед зеркалом в приготовительной комнате растворялись на фоне вновь раскрытого занавеса, оповещавшего о начале нового выступления вечно блестящих в своих образах актеров.       — Ты так жестока! — Руи драматично прижал руки к груди, между тем садясь рядом с девушкой и наконец снимая свой давно мешавшийся головной убор, который он по своей воле ни в жизнь бы не надел. Их тихий разговор никак не мог потревожить остальных собравшихся, и парень в очередной раз подивился чудесам богатой жизни, поскольку в свои самые неудачные дни, которые проживались слишком уж часто, он с огромным трудом разглядывал происходящее на сцене со столь далекой галерки, отчаянно причитая вместе с десятками других представителей не самого высшей ступени общества. Ему действительно повезло водить такое хорошее знакомство с девушкой из знатного рода… Однако основные преимущества дружбы с ней, конечно, были совсем не в этом. — Я ведь спешил со всех ног, так запыхался, а прокатиться на повозке нынче так дорого…       — Ты сам отказался от нашей компании в экипаже! Мы могли тебя подвезти, но ты не захотел, потому что все чудил со своими этими… приборами, — Нене огрызнулась и напоследок взмахнула своей изящной ладошкой, покрытой атласной тканью белоснежного цвета, призывая к молчанию. — Слишком поздно, не отвлекай меня сейчас. Руи и сам не горел сильным желанием отвлекаться на диалог, который мог помешать его первоначальным идеям, ради которых он даже постарался и припозднился не на час, а всего на пару минут. Он незаметно скользнул рукой в нагрудный карман пиджака, который в кои-то веки даже пребывал в опрятном состоянии, хотя где-то на обратной стороне все еще можно было довольно отчетливо разглядеть следы от машинного масла, не стиравшиеся уже попросту из принципа и нежелания. Кончики пальцев вскоре нащупали прохладную поверхность, и Руи извлек из углубления небольшой театральный бинокль, который ему пришлось приобрести еще несколько недель назад, со скрипящим сердцем и стиснутыми зубами протягивая смятую бумажку улыбавшемуся продавцу. Без него задумка парня оказалась бы провальной… Нене была слишком увлечена развернувшимися событиями перед собой, порой восторженно восклицая и в восхищении приподнимаясь с места, но все-таки кинула небольшой удивленный взгляд на соседа, смотревшего на свой бинокль с совсем не прикрытым увлечением. Если Руи что-то замыслил, то его глаза блестели слишком ярко, чтобы это мерцание можно было пропустить. Секундная пауза, и вот уже зал взорвался неумолкающими аплодисментами. Камиширо не сдержал смешка, ненароком заметив, как некоторые мужчины быстро одергивали своих дам за локти, в сотый раз напоминая о правилах приличия, и все же в подобные приливы всеобщего возбуждения и радости многие девушки не могли сдержать своих бурных эмоций. Руи не нужно было даже прислонять свое устройство к векам, чтобы его сердце болезненно сжалось в груди от одного только осознания, кого сейчас приветствовали на сцене. На их ложу никто бы точно не обратил внимания, особенно он, так что парень предпочел своему фейерверку внутри остаться маленьким, иначе его преобразование в большой целиком подняло бы на воздух весь этот чертов театр с чересчур чистыми помещениями, от которых уже давно кружилась голова далеко не самым приятным образом. Его лицо сияло, золотистые волосы обрамляли румяное лицо, широкая улыбка не спадала с растянутых губ, эта улыбка была молчаливой, но в то же время заставляла поверить в нее, а в следующую секунду можно было обнаружить себя, сидевшего с донельзя дурацким выражением на собственном лице, что можно было описать одной лишь очарованностью. Руи любил красивые вещи, любил поэзию и искусство, но он никогда не знал, что все это сразу может совмещаться в человеке. Тсукаса Тенма — это имя кричало со всех афиш и являлось ему в сокровенных снах, снах, в которые он совсем не планировал впадать, но которые однозначно придавали больше приятных ощущений, когда он вновь засыпал на своем твердом рабочем столе, не переставая мечтать даже по собственному желанию. Тсукаса был невероятен и недоступен, он был хрупкой фарфоровой статуэткой за стеклянной витриной, которую ему не позволили бы пробить, опасаясь вовсе не крови на чужих руках, а пропажи такой невероятной реликвии. Подобных этому актеру не было никого, в этом мире еще не научились создавать копии, поскольку иначе Руи к этому моменту уже однозначно присвоил бы одну из них себе, чтобы хранить поближе. Когда Тенма начинал петь, то каждая до единой девушка прикрывала глаза от подступивших к ним слез обожания, только вот Камиширо в подобном плане не повезло, так что приходилось придумывать новые отмазки, поскольку если постоянно использовать «что-то нехорошо стало…» в качестве объяснения, то это обязательно навело бы на еще больше подозрения Нене, которая уже и так с большим интересом поглядывала именно в его сторону, на мгновение забыв о сцене.       — Так что у тебя там такое в глаз попало, что ты чуть не ослеп? — она хитро ухмыльнулась и несильно пихнула друга в бок, вновь переключая внимание на актеров. — По этой причине ты купил бинокль, я права?       — Извини? — парень ощутил, как его щеки едва заметно вспыхнули, распространяя покраснение к ушам.       — Я говорю, ты так полюбил похождения в театр не из-за светских разговоров с гостями, а из-за…этого? — Нене уже в открытую забавлялась сложившейся обстановкой, несильно теребя свое бриллиантовое ожерелье.       — Мне интересно, как они работают с освещением… — пробурчал Руи и с такой силой прижал бинокль к своей переносице, что впоследствии на этом месте точно останутся следы, отводя прибор куда-то в сторону, лишь бы подальше от самой середины сцены. Мелодичный голос Тсукасы все еще заполнял зал своим ангельским пением, а Руи оставалось лишь сетовать на свою ужасную жизнь и молча задаваться вопросом, почему это всем этим милым леди разрешалось падать в обмороки от переизбытка чувств, а ему нет. Спустя пару секунд он все же незаметно для самого себя перевел линзы бинокля прямо на лицо красивого парня, задерживаясь не нем. Даже с такого расстояния было прекрасно заметно, как сильно он устал держать столь высокие ноты, в то же время стройно сохраняя свою идеально прямую осанку во благо сотням зрителей, собравшихся здесь вовсе не для того, чтобы наблюдать за провалом его восходившей славы. Он обладал тем, что эти чопорные люди называли словом «талант», словно окрестив мальчика звездой, но не различая за ее светом простого человека с непростыми способностями. Руи хотел бы перестать думать об этом всем, хотел бы разорвать все билеты в театр, которые когда-либо у него были, потому что он и так еле сдерживал себя от того, чтобы не наговорить всему этому обществу всяких неблагоприятных вещей разного рода, чтобы не сказать им прямо в лицо, что он смертельно устал от их однотипных разговоров и толстенной книги с правилами этикета, которую носил с собой практически каждый. Он правда хотел бы, но желание заполнить свою душу пением и образом таинственного незнакомца с далекой сцены принуждало его врать другим еще больше. Руи не любил ложь, как и не любил причину, по которой теперь он прибегал к ее помощи куда чаще. Однако многие события часто шли против него самого, так что впервые за много попыток он правда решил попробовать отдаться этим ненужным, но таким теплым чувствам. Правильное решение до сих пор не было найдено, но, по крайней мере, ему все чаще отдавали места в ложе задаром, видимо вняв воле его тихой тоски по чему-то такому желанному и в то же время недосягаемому. Нене лишь бросила на друга последний задумчивый взгляд и пообещала себе, что приглядит за ним. Этот чудак вновь умудрился вляпаться по полной, однако сколько уже раз она помогала ему не потонуть окончательно? Столь жаркие, даже скорее страстные чувства искушали, чтобы подобрать подходящий момент для причинения суровой боли действительности. Но разве они не были мечтателями, всего лишь молившими о личных невесомых крыльях за спиной? Постановка прервалась на антракт, во время которого Руи в лучшем раскладе должен был выйти из ложи, вновь выпихивая самого себя в зону жутчайшего дискомфорта. Вместо этого он лишь слабо улыбнулся, прислоняясь лицом к плечу подруги и горестно вздыхая. Цилиндр выпал из его рук и уныло покатился по полу, упираясь в стену. Все равно он ему никогда не нравился.       — Нене… Ну почему я такой дурак?

***

Тсукаса со стоном упал на изрядно помятый диван и растянулся во весь рост, широко зевая. Он снова слишком устал, горло чертовски болело, но он не особо и возражал, ведь сегодня его вновь ждал блестящий успех и ни единого брошенного в его сторону недовольного взгляда даже от его завистников, которые были просто потрясены. Порой парень и сам довольно пугался своей распространявшейся популярности, оглядываясь назад, во времена, когда у него не было никого, а лишь пара самодельных кукол из подручных средств… Изнеможение еще не разу не смело перекрывать доступ к его счастью и гордости за свое дело. Тсукаса знал, что он был даже слишком хорош, и это льстило только больше.       — Прошу прощения… — в комнату заглянул хмурый мужчина в форме охраны. — Один из ваших поклонников угрожал пробраться сюда к вам, если я по крайней мере не передам вам эти цветы от одной «некой прелестной мадам», как он сказал. Я, конечно, собираюсь их выбросить, но…       — Извольте, я хочу увидеть, — Тсукаса заинтересованно подошел ближе и принял букет из…обычных садовых роз, которые росли у входа в сам театр. Неуловимому отправителю очень повезло, что ему сошло с рук все так легко, подобного рода мелкие преступления порой судились со всей присущей жестокостью. Он прикрыл за мужчиной дверь и хотел было возложить цветы на стол, как из-под одного лепестка выпал неприметный кусок бумаги с немного размазанными на ней чернилами, словно послание писали в спешке на неровной поверхности.

Ваш голос очень красив и заставляет меня чувствовать счастье. Ваши очи подобны бездонному океану из ярких оттенков. Ваши кудри отливают самым бесценным золотом. Ваши перста — невероятное изящество во плоти. Спасибо за то, что я вижу свет.