Вина

***

      Вова жалел, что отшил тогда Кащея, так еще первый ударил его. Свою вину он чувствует и не забывает даже тогда, когда Кащей простил его. Но ведь если бы не тот день, не было бы того ужаса, который испытал Суворов...       После того как он продемонстрировал всем пацанам, что находилось в сейфе у Кащея, раздал им денег, не согласился идти смотреть видак. Многие были в негодовании, Турбо уговаривал его, но все же он настоял, чтобы те шли одни. А сам пошел к Кащею, внутри появлялось беспокойство. Неправильно они сделали, надо было просто поговорить с Кащеем, а лучше вообще без скорлупы. Тихо бы обсудили, возможно даже решили мирно, может Вова сам не понимал, что делает и куда идет. Кащей не тупой ведь, многое понимает. Правду частичную говорил. А ведь Вова любит его, да и Кащей хоть не показывает — но в ответ любит. По факту они вдвоем сами пережили многое, эта скорлупа ничего не стоит рядом с ними. Отношения были хуевые, Вова это не отрицал, но он сам и пытался их хоть как-то улучшить, Кащей это видел, но помогать не собирался. Глаза закрывал.       А вот сейчас, почему такое беспокойство в груди? Он там весь в крови был, пацаны его не щадили. Адидас с болью смотрел, как Кащей закрывался от ударов руками и сделать ничего не мог. Он один, а тут целая стая напала на него, как тут выбраться? Чувство в Вове говорило, что он готов хоть на колени упасть, молить о прощении, лишь бы Кащей не отвернулся. Без него и правда будет плохо, быстрее сам запьет и сопьется к чертям. Такого исхода не надо.       На улице было холодно, небо затянулось серыми тучами, снег большими хлопьями падал на землю. Вечер скоро. Вова мало надеялся увидеть Кащея дома, может он вообще ушел в другое место зализывать раны? Если так, то Вова все равно будет искать его. Не оставит одного, добьется хоть разговора, или вина сожрет его, еще хуже будет.       Зайдя в подъезд и быстро поднявшийся на нужный этаж, он начал стучать достаточно громко. Тишина. Минута, две, три, а дверь не открывалась, за нею не было слышно даже малейшего признака, что дома кто-то есть. Вова опять постучал и дернул ручку двери, а та поддалась и открылась. Дверь не заперта. В груди еще больше чувство тревоги поднялось и он быстро зашел в квартиру, тут же видя картину, которая долго еще встает в его памяти. Кащей лежал на полу в кухне, были видны жуткие синяки и даже кровь, которая продолжала течь из ран. Глаза были закрыты, сам он побледнел, а на губах была пена... На столе и полу лежал рассыпанный порошок. Вова с ужасом прошел и тут же взял руку, ища пульс. Слава Богу, пульс был, но очень слабый. Он немедля нашел телефон, (который Кащей украл вроде у кого-то, говорил, что поддерживать связь с другими обязательно надо, но тратить деньги свои не имел желания), и быстро набрал номер скорой помощи. В трубке женщина сказала, что бригада прибудет через три минуты. Вова молился всем святым Богам, лишь бы они успели... Лишь бы все было хорошо...       Подойдя к Кащею он вытер пену из его губ, гладя по грязным кудрям, которые оставались еще в крови, и шептал.       — Какой же ты долбаеб блять... Кащей, ну нахуя... Ну нахуя ты это сделал?! Сука не прощу... Не прощу себе, что позволил этому случиться...       К счастью Вовы, скорая приехала быстро и увезла Кащея в больницу. Суворов не медлил, так же поехал как сопровождающий. В больнице ему не дали пройти дальше, пока врачи предпринимали необходимые действия, а медсестра начала задавать ему вопросы и, попутно успокаивая, что все с ним будет хорошо. Понимающая женщина нашлась, это Вове нужно было. Сам он представился как двоюродный брат его, у Кащея и так родственников не было, а так, может даже пустят его потом. Дальше он стал сидеть и ждать, медсестра обещала, что как только его переведут в палату, он сможет пройти к нему. Минус был только в том, что уже близился вечер и скоро время посещаемости истечет. Но сейчас Вова не думал об этом, все мысли были забиты Кащеем, а так же ненавистью к себе. Только почти через час ему разрешили пройти на второй этаж в сто сорок восьмую палату. Он быстро надел халат и побежал туда. Одно радовало — с Кащеем и правда теперь все хорошо, по крайней мере он жив...       И очень хотелось чтобы жил.       В палату он чуть ли не влетел, на него тут же шикнула недовольная медсестра, которая была у Кащея в палате. Тут уже была другая женщина, старше и видно злее. Она предупредила сразу, что время посещаемости скоро закончится, так что пусть Вова не задерживается и покинет больницу. А потом оставила их, все еще пребывая в недовольстве.       В самой палате никого не было, это было очень удивительно, но для Вовы было хорошо. Он взглянул на бледное лицо. Кащей будто потерял свои краски, губы стали тусклее, кудри уже не такие были грязные, возможно врачи немного привели в порядок. А так, кто их знает. Но синяки еще больше были видны, а так же раны от драки. Вова присел на край койки, немного отодвинул капельницу. Кащей хрипло замычал и приоткрыл глаза, не осознавая где он находится, но понимал, что рядом с ним тот человек, которого он и не хотел видеть, но и чтобы тот не покидал его больше никогда. Вова взял его руку, с грустью и любовью смотря на полуоткрытые карие глаза.       — Ты такой дурак блять... Зачем так пугать? Ну зачем, Кащей?...       — А ты представь... Как мне было больно. Ты... Только представь... Какую ты мне, Вова... Принес боль. Не только физическую, но и блять моральную!... — он говорил это тихо и хрипло, иногда делая паузы, видно было что говорить трудно.       Вова продолжал чувствовать ужасную вину. А если бы он не пришел? Если бы он пошел видак смотреть, пока у Кащея блять там передозировка? Его бы и не нашли никто, к Кащею практически никто в гости не ходили без его согласия. Он прижал его руку к губам.       — Прошу тебя, прости... Боже мой, ты же знаешь... Да я люблю тебя... Потом только осознал, какую ошибку совершил... Кащей, умоляю, прости меня. Я больше тебя не оставлю. Никогда... — на глазах слезы выступили, слова звучали искренне и преданно. Кащей слышал раскаяние за все действия, и самому еще больнее было.       Он вздохнул, продолжая смотреть как Вова целует его руку, нежно касаясь губами, к немного дрожащим пальцам. Кащей позволял это делать, с грустью смотря в глаза напротив.       — И ты меня прости... — вдруг сказал тихо Кащей, признавая и свою вину, — сам заставил тебя волноваться... Но блять, Вов... Ты должен понимать, что у меня больше не было выбора... Мне так больно было... И последнее, что оставалось сделать... Дозу принять... Я честно хотел немного, лишь бы боль отступила... Но перебрал...       — Я только прошу одного, пообещай мне, что бросишь эту хуйню. Я с тобой буду, не буду больше причинять боль. А если пиздец будет в твоей жизни, всегда помогу. Не оставлю...       — Обещаю, Вов. — но Кащей сам не верил в эти слова, хотя безумно хотел измениться. Ради Вовы. Ради себя.       Он мягко ему улыбнулся, сейчас разговор о той драки, отшивании и прочей хуйни был не важен. Они вместе оба, хоть что-то радовало в этой тусклой жизни. Вова сам наклонился ближе и поцеловал бледные губы, мягко и не углубляя поцелуй. Мимолетно. Кащей чуть шире улыбнулся и оставил такой же поцелуй на его губах. Нет, сейчас пусть лучше так будет. Вова не отстранялся, мягко покрывая поцелуями лицо Кащея. Глаза, скулы, нос, щеки и губы. Кащей чувствовал тепло внутри себя, как сердце билось быстрее, а из губ хихиканье вылетали. На самом деле, таких моментов у них и правда никогда не было... И как было приятно сейчас. Вова остановился опять около его губ, с улыбкой посмотрел ему в глаза и сказал тихо:       — Я люблю тебя.       Опять оставляя нежный поцелуй на губах. А Кащей для себя неожиданно ответил.       — А я тебя, дурак ты мой.       Он отстранился, как раз вошла медсестра, говоря строго, чтобы тот покинул палату. Вова взглянул опять в глаза, которые все еще светились от счастья и с улыбкой сказал отпуская руку.       — Завтра яблок принесу. Сладких.       И ушел. Кащей ждал с нетерпением завтрашнего дня, а пока возвращал недовольство на лице, слушая, что говорила ему медсестра. А Вова все еще был рад тому нежному моменту, зная, что Кащей всегда был против этого.       Но в такой ужасный момент, который случился между ними, все же позволил впустить маленький лучик света в сердце.