любовь жуткая.

джено его правда любит – носит цветы к могиле по четвергам и плачет ночами, фотографии совместные перелистывая одну за другой. тут джемин радостный, потому что выиграл игрушку в автомате спустя сорок три минуты непосильных стараний. и немного – страданий, ругани и обид на “бездушную машину, пытающуюся свести людей на тот свет”. он сияет ярче звезд ночью. джено нравится. тут джемин запланный после фильма. они только вышли из темноты кинозала, и первое, что сделал ли, услышав что его спутник шмыгает носом, расстрогавшись от концовки, это бессовестно достал телефон, предвкушая кадры, которые навсегда останутся клеймом для добрых насмешек на ближайшие дни. как минимум. тут у на опухший красный нос и блестящие глаза. джено нравится. а тут день рождения джемина – последний в его небольшой, но очень громкой и веселой жизни. это видео и фотографии джено, если честно, не любит, ведь на них джемин живой, дышащий, смеющийся и, что самое ужасное для мертвеца, выражающий свои мысли словами – недопустимо для того, кто больше говорить не может. по медицинским показаниям. на благодарит тот десяток людей, что собрались в его день в их небольшой квартире, а после – как неудачно – смотрит прямо в камеру, на джено, что телефон держит. был ли этот кадр всегда? “и тебе спасибо. я тебя люблю”. был. джено не нравится. он телефон выключает, бросает на кровать рядом с собой и тяжело вздыхает – жаль мертвецы совсем не умеют говорить. им было бы что обсудить. жаль мертвецы умеют только слушать. и повторять то, что на видеокамеру записано – проклятое, ненавистное, тошнотворное. забирающееся в мозг, еще живой, человеческий, издеваясь над страдающими – не хватает только злобного злодейского смеха и таблички “поздравляем, вы свели с ума по меньшей мере одного человека своей смертью!”. “я тебя люблю”. если бы любил – не ушел. позволил бы спасти или схватился бы за возможность любую, просил и умолял, лишь бы дома быть снова, лишь бы с джено в обнимку ночами сладко спать. лишь бы. . быть живым. но джемин не живой. или неживой. ему место дома – на общей кровати, в которой утонуть хочется навсегда. пусть в земле, пусть немного холодный и не отвечает. пусть грудь его набита ватой по выдумке врачей глупых – так даже лучше, у него сердце болеть не будет, когда узнает что он сотворил с еще горячо бьющимся сердцем ли. “я тебя люблю”. как заевшая кассета, каждый час по кругу – только бы не забыть голос, в котором так нуждается сердце с трудом работающее. — глупый, глупый джемин. . . как же ты можешь любить? у джено в глазах – целая вселенная. и лишь капля сочувствия. ему сочувствовать нечему. плакать тоже не о чем – его самое важное тут, в любимой толстовке, обложенное новой порцией льда в холодной, как смерть, квартире. — у тебя же совсем нет сердца, глупый, глупый джемин. . сжатые в тонкую линию губы и капля сожаления – как вишенка на торте, последний мазок ледяными пальцами на картине размером с кровать в их общей спальне. где всё наконец-то правильно. где все на своих местах – снова. как и должно быть всегда. пока джено не умрёт. джено знает, что когда их найдут – его в психопаты запишут, совсем не зная что разлучать его с джемином ни за что нельзя. что они друг без друга не проживут и даже вата в джеминовой груди начнет кровоточить от сожаления и боли от расставания. ему лучше тут, дома. ему лучше тут, не под землей, где его попытаются убить во второй раз – ли этого не позволит. лучше замерзнуть насмерть, чем разрешить на быть там, где кошмары роятся, обещая пробиться сквозь деревянный ящик, запутаться в мягких волосах и забраться дальше, пролезть под веки, осесть на глазах, просочиться сквозь слизистую внутрь, пропитать собой вату внутри и стать новой кровью для того, кому не суждено двигаться и дышать. джено вздрагивает, задумавшись о том, каково было там, внизу, джемину. и невольно, бесконтрольно, поднимает ему веки – проверить для своего же спокойствия глаза. вдох. там все в порядке. белые. до него не добрались. выдох. — я больше не дам тебя в обиду, слышишь, глупый на джемин? руки холодные – леденящие, будто сон рядом с на стал болезнью, неизлечимым вирусом и, сам того не зная, ли разлагается изнутри медленно, но крайне верно. болезнь неизлечимая и страшная, внутренности пожирает быстрее, чем джено успевает понять что что-то болит – уже нечему чесаться или колоться иголками по нервам прямо к мозгу. ли, если так подумать и признаться честно, этой болезни только рад. хоть о ней и не знает совсем. если бы знал – кричал на улицу, высунувшись из окна что он благословлен небесами, которые его с детства любят. сначала отводя от смерти ради джемина, а после за руку, нежно, как к алтарю привели к спасению от тошного мира. снова к джемину. джено в обиду джемина не даст – обнимет крепче, себе под кофту засовывая еще одну пачку льда. потому что мертвые чувствительны к теплу. к сожалению ли у него сердце горячее. и пока еще бьется. — вот же дрянь! хренов псих. . полицейский – мужчина средних лет, хвалящийся своей непоколебимостью в участке, с трудом сдерживает тошноту, осматривая спальню квартиры, на которую жалуются уже неделю. на кровати двое – вечно любимые с небольшой разницей в возрасте своей смерти.