Анти-вечность.

      Субин не помнил, как появился на свет. Просто знал, что когда-то раньше его не было, а теперь он есть. Остальное значения не имело. Нечего было запоминать.       Субин всегда был здесь, или не здесь, но где-то рядом. Всегда у реки, всегда один, всегда с босыми ногами и мокрыми полами свободно свисающей с плеч ткани.       На шее знакомо клацали друг о друга длинные бусы из камней. Субин не помнил, откуда у него эти бусы. Он просто однажды увидел на себе их, уже знакомых, уже привычных. Он омыл их речной водой и пошёл вниз по течению.       Он видел солнце, видел луну. Изредка в светло-голубом небе появлялись облака, и их он тоже видел. Река становилась шире. Субин знал, что там, откуда он начал, вода едва накрывала камни, по которым текла, и постоянно грозилась исчезнуть. Теперь же он знал, что никуда эта река не исчезнет, что он будет жить вместе с ней, течь вместе с ней, отражать луну и солнце, иногда даже облака.       Вдоль реки всегда что-то было, но ни заросли, ни ветхие пустые здания, ни редкие обиталища каких-нибудь животных не привлекали его внимания. Субин каждый раз шёл мимо них всех, следуя за водой, или оставляя её после себя.       Субин знал, что существуют подобные ему, что многие из них уже совсем на него не похожи, но остались и те, кого он мог бы назвать братьями. Он знал это, но не помнил, встречал ли хоть одного.       Братья не могли ему ничего дать, да и взять от них он ничего не мог, равно как и отдать что-либо. У него было что-то, о чём он никак не мог перестать думать, потому как не мог облечь это в форму и описать словами, и этого чего-то ему было достаточно. Оно занимало всё пространство вокруг Субина и в нём самом.       Субин не мог сказать, нравилось ему это или нет, оно просто было, и он не знал, что появилось раньше, он сам или это что-то.       Он был таким долго, менялись растения вокруг него, погода, сторона, с которой поднималось и куда падало солнце. А потом он поменялся сам. Он помнил этот момент.       Он шёл вниз по течению реки, когда ему на голову упал лист, ярко-зелёный, продолговатый с острым кончиком. Это было обычным делом, к Субину постоянно что-то липло и цеплялось, но он не смог найти в себе сил продолжить движение, когда услышал голос. — Прости. Это моё.       На берегу, под жидкой тенью молодой ивы сидел он. Они были похожи друг на друга, и Субин решил выйти к нему. — Субин.       Он широко улыбнулся, услышав чужое имя, и как-то глупо моргнул, будто только недавно научился это делать. — А я Ёнджун. Я тебя ждал. Даже успел испугаться, что ты уже прошёл мимо до того, как я здесь появился, — Ёнджун шуршал словами, не останавливаясь ни на мгновение, слушать его было приятно, — останешься?       Конечно он остался, выбора у него не было. Он знал, что впереди было что-то ещё, но с каждым новым восходом солнца вспоминал, что обещал остаться.       Здесь река была широкой, но не глубокой. Вода доходила Субину до бедра. Они купались дни напролёт, лежали под ивой и много-много пели. Руки Ёнджуна были сухими и шершавыми даже после воды, и Субин обожал перебирать его длинные тонкие пальцы, приговаривая что-то про такие же тонкие ручейки. Кожа Субина же всегда оставалась влажной, а одежда не промокала, но пахла сыростью и холодила кожу.       Ёнджун обожал кожу Субина, постоянно тискал её, сжимал и оттягивал, а Субин позволял. Он не знал, что так может быть, но был уверен, что запомнит, как прекрасно это было с Ёнджуном.       Однажды Субин упал. Споткнулся о собственные бусы, которые теперь волочились за ним подолом. Ёнджун, испугавшись, сразу решил проблему, замотав украшение вокруг шеи в несколько оборотов. Это было красиво, и Ёнджун вдруг сказал Субину, что обязательно ещё припомнит ему это забавное падение.       Субин не понял, зачем ему о чём-либо напоминать, он и так всё помнил. Ёнджун же на это только вздохнул как-то слишком тяжело и натужно. Ива в последнее время разрослась вширь, и вода ласкала её корни, но листья становились всё бледнее, а кожа Ёнджуна всё грубее.       Субин чувствовал что-то странное. Это что-то глухо билось о его рёбра и то и дело норовило выбраться наружу через горло. Это что-то заставляло Субина перебирать бусины и закапывать их под деревом, чаще смотреть на Ёнджуна и просить его танцевать.       Ёнджун обожал танцевать. Его движения завораживали, и Субин непроизвольно покачивался им в такт. В такие дни поднимался ветер, ива прогибалась под его порывами, а река выходила за берега всё чаще.       В такие вечера Ёнджун любил кожу Субина особенно сильно. Танец стремительно превращался из сольного в парный, а потом прекращал быть танцем в его классическом понимании.       Они не расставались ни на мгновение, Субин отказывался смотреть на что-либо, кроме Ёнджуна, который только и мог, что смотреть в ответ с нечитаемым выражением в глазах и уголках губ. Субин не спрашивал, но знал, что это ненадолго, что всё это волшебство скоро закончится.       Он пытался вспомнить, почему раньше не останавливался, что так сильно тянуло его вперёд, если сейчас он не мог заставить себя пройти вниз по течению, хотя бы до следующего прибрежного дерева. Таких много, идти далеко не пришлось бы, но Субин оставался на месте.       С каждым днём воды становилось всё больше. Ёнджун говорил, что Субин слишком старается, и смеялся, но благодарно опускал ноги в воду каждый раз, позволяя течению перебирать размахрившиеся нитки его штанов.       Субин говорил, что ему не сложно. Он смотрел на неспешно, неминуемо сохнущие с одной стороны и гниющие с другой корни и чувствовал что-то большое и жгучее внутри. Оно жгло ему ноги и гнало на сушу, заставляло дёргаться и искать что-то взглядом.       Ёнджун просил его не отходить, держал рядом с собой и не отпускал руку, удерживая её в слабеющих ладонях. Он больше не танцевал, они больше не пели. Всё, что окружало их, так или иначе становилось ожиданием чего-то знакомого, но пугающего. Они спали в обнимку у корней дерева и слушали журчание воды и шелест листьев, а в безветрие, когда ива молчала, Ёнджун шутя просил Субина замолчать, и река будто действительно замедлялась. Последние три дня Ёнджун даже не разговаривал, и Субин боялся дышать рядом с ним.       Заканчивалось. Время, отведённое им двоим, заканчивалось. Субин очень старался вспомнить каждое мгновение с ним и запечатлеть у себя в памяти, но страх перед тем, что будет после того, как всё закончится, не позволял в последний раз насладиться видом усыхающей ивы.       Когда последний листок упал в воду, его сознание опустело. Смысла оставаться на берегу больше не было, его звало за собой течение и солнце, укатывающееся за горизонт. Бусы теперь в три раза огибали его шею и били гладкими камнями по бёдрам. Шаг за шагом, он чувствовал, как тело становится легче, как безразличие, которое раньше он даже не распознавал, овладевает конечностями и глаза больше не цепляются ни за что и просто видят весь пейзаж целиком.       Он снова был здесь. Он снова шёл. Но теперь у него было начало, и ничего, что было до этого, он больше собой не считал.