Давние желания

Архитектора прижимают к себе сильные, давно знакомые руки, неуверенно гладят по голове, обнимают дрожащую спину. Художник захлëбывается в приступе неконтролируемой паники, раз за разом тщетно пытаясь глотнуть немного воздуха - вина давила рëбра до фантомного хруста, боль змеëй расползалась по всей груди, не давая вздохнуть. Бедный, сидящий рядом с ним, ночью, на полу в ванной сосед видел его слабость, которую ему преподнесли буквально на блюдечке с голубой коëмочкой. Теперь он мог уколоть не только оболочку сердца художника, которую и видели все люди вокруг, но и его плоть. И это уже сделает по-настоящему больно, особенно если учесть, что Аль-Хайтам видел и его неконтролируемые слëзы, сейчас мягко впитывающиеся в ткань его водолазки, и узорчатый сумерский кинжал в раковине, которое им же и был спешно вырван из рук Кавеха. Какой позор. Матери было бы стыдно, отец бы тот час отвернулся, увидь такое зрелище. Как же до такого дошло? Как Кавех докатился до такого? И, самое главное, как об этом узнал Аль-Хайтам? - старался вспомнить архитектор, не позволяя очередному приступу паники сбить его с мысли. Судорожно выдохнув, он принялся вспоминать всë с самого начала. Разорëнный, разбитый, подавленный, без гроша за душой, отдавший за свои идеалы всë, кроме лживой маски счастливого, успешного архитектора, просто мир после войны Архонтов - таким Кавех был в первые месяцы, после того, как волею судьбы попал в дом бывшего друга. Он остался без крова только тогда, но, отдавай каждый себе отчëт о состоянии своего подсознания, понял бы, что лишился дома ещё раньше, намного раньше. Ещё после уезда матери в злосчастный Фонтейн (Кавех и сейчас отказывается копировать стиль фонтейнской архитектуры в своих проектах). Приходя в здание, когда-то называвшееся домом, он чувствовал неподдельный ужас, какого не видовал с той минуты, как ему сообщили о гибели отца. Пустые, тëмные, напряжëнные, одинокие, как брошенная в тихом углу Академии книга стены давили, душили. Парень не мог находится там долго, что уж готовить о сне. Но он не жаловался, в конце концов, для его матери это было лучшим раскладом. Он сам во всëм виноват, пусть теперь платится за свои грехи. (Но если сравнивать! В доме Аль-Хайтама Кавех спал куда лучше и больше. Не идеально, конечно, но где ж там). Так когда всë окончательно пошло не так? Когда маска на лице художника дала трещину, а театральное представление перед всем Сумеру посыпалось, как каркас Алькасар-Сарая? Последний камушек, на котором едва держалась бесформенная, больная и жалкая конструкция благополучия мужчины сорвался и укатился восвояси в один день, кажется, год назад? Или больше... Обычный весенний день, по некоторым меркам даже хороший. В доме веяло запахом нового кофе с базара, солнце настойчиво светило на рабочий стол через окно, непрозрачно намекая на то, что нужно бы поработать. И Кавех правда пытался! Правда уже четыре часа подряд. Четыре с половиной часа архитектор пытался начать свой новый проект, суливший ему, конечно, не золотых гор, но, во всяком случае, средств на аренду и пропитание точно. Пытался и просто не мог. Не мог придумать концепцию, не мог начать составлять план, прорабатывать делали, да что там! Даже не мог провести одну линию. Рука не слушалась, а голова трещала от тревожных мыслей, от которых живот болезненно скрутило, а запястья нервно тряслись. Кавех не знал, вызвано ли подобное его состояние болезнью; тем, что после прошлого изнуряющего заказа он так нормально не поспал и не поел, не найдя в себе силы и желания заботится о "бренном теле"; или то, что он не брал перерыва уже последние два года, яростно стыдясь своего положения проклятого должника и нахлебника с первого дня проживания с Аль-Хайтамом. Справедливости ради, последний пусть и отпускал какие угодно шутки и колкости в порыве их ссор, но даже Кавех понимал, что Секретарь не относится со злобой и ненавистью ни к их положению, ни к нему самому. Что мужчина думал на самом деле Кавех не догадываться, или не хотел догадываться. Неспособность Кавеха к работе сказывалась не только на материальном положении, но и на моральном состоянии, ведь искусство - единственное, что давало ему хоть какие-то силы жить, хоть какую-то призрачную надежду на будущее и свою минимальную значимость пусть не для кого-то ему важного, но хотя бы для своих клиентов. Без последней соломинки чистой воды Кавех просто завял. Да, он закончил тот проект, брал за ним другой, третий, пятый, но всë это было уже не то. Это была "работа" на все 100% значения этого слова. Заказчикам было невдомёк, конечно, но Кавех уже совсем не отдавался проектам, не вкладывал душу, не горел. Там нечего было отдавать и вкладывать, там нечему было гореть. И ему было страшно от этого осознания. Он больше не любит дело всей жизни? То, что столько лет помогало ему не сойти с ума и не броситься в ближайшее озеро подвело его? А с такими мыслями он сталкивался часто, и чем старше он становился, тем чаще. В ту ночь, когда им с матерью пришло "известие", Кавех впервые подумал, что лучше бы ему прямо сейчас заколоть себя своим карандашом, но, взглянув на мать, он быстро отбросил эту идею. Но думать о ней не перестал. И теперь навязчивые мысли преследовали его с новой силой. Раньше он умело скрывал всë, что творилось у него в голове, искренне думая, что это нормально, но сейчас даже это в его понимании потеряло смысл. Он перестал тратить часы по утрам на то, чтобы привести себя в порядок и одеться точно по законам композиции, перестал улыбаться прохожим и даже заказчикам и, что показалось странным уже и соседу, перестал спорить с ним по любой мелочи. (Они с Аль-Хайтамом делали это часто и, честно говоря, оба развлечения ради, порой улыбаясь друг другу. Это было странным проявлением их давней, не разбитой временем привязанности, спасëнной ещё со времëн первой, нежной дружбы в Академии привязанности, которую каждый бережно хранит в клеточке, и лишь иногда выпускает наружу, когда они обмениваются подколами и шутками, обидными для непосвящённых. Они не могли просто признать друг в друге близких или, если ещё честнее, любимых людей, и тем самым показать свою слабость на потеху другому (именно такую реакцию требовала их модель "не показывай свою человечность ни за какие Коврижки"), но это не мешало им исподтишка печься друг о друге, будь до готовка исключительно на двоих или то, как один всегда закрывает окна ночью, чтобы как всегда уснувший за столом другой не простудился в силу слабого здоровья.) И без тëплых, ехидных улыбок Аль-Хайтаму снова стало казаться, что он живëт в огромном, бессмысленном особняке один. Кавеха стало не слышно, его даже не было видно. Единственное, что напоминало о наличии архитектора рядом - его запах. От него, как и много лет назад, пахло грифелем и сладким йогуртовым соусом, а ещё, кажется, солнцем. Секретарь замечал все, что происходило с его другом, но не решался подойти хотя бы на шаг ближе. Он старался уважать чужие границы, не лезть не в своë дело и тому подобное, но игнорировать проблему того, что Кавех буквально вянет становилось уже просто невозможно. В редкие моменты, когда Аль-Хайтаму удавалось его увидеть, он был мрачен и сер, кажется, даже его пылающие вдохновением глаза потеряли цвет. Секретарь ловил себя на мысли, что ему было больно не него смотреть. Однажды он не смог продолжать стоять в стороне, смотря, как до больного дорогой ему человек разрушается под гнëтом вины и усталости. Да, для Аль-Хайтама в большенстве своëм не было загадкой, с чего бы его Кавех так загинается. Умный, в конце концов, сложил пару фактов и наблюдений у себя в голове, хотя белые пятна всë ещё были. Но вот что с этим делать как раз было загадкой, и этот факт пугал. Когда Хайтам пытался издалека завести разговор, подобраться к сути, попытаться помочь, Кавех каждый раз либо злился, либо отшучивался. "Да нормально всë, чего ты пристал?" Секретаря эти попытки оттолкнуть его злили, (даже ранили) но он правда пытался относиться с пониманием. В последний раз его терпение с треском лопнуло. Он решил, что если и на этот раз его непутëвый сосед откажется он помощи, то больше Секретарь пытаться не будет. Обещание это было дано им, конечно, не так уж серьёзно, пусть сам Аль-Хайтам не признает этого... Как не признаëт ни одну из причин, по которым так стримится поднять с колен живущего с ним дурачка. Одной ночью Хайтам смело шагнул в комнату Архитектора, перед этим традиционно шесть раз стукнув костяшками по двери с определëнным ритмом ( мелодия, напоминающая придуманный в их годы обучения шуточный гимн Академии) Давно пора бы забыть забавы времëн Академии, но и Кавех, и Аль- Хайтам не могли так просто бросить старые привычки, даже такие простые, ведь они дарили крупицы былого тепла, служили напоминанием. - Кавех. - Ни то спросил, ни то констатировал Секретарь, желая обратить внимание собеседника на себя. Тот скрючился над столом перед полу оконченным листом с чертежом, отросшие волосы спадали на глаза и щëки, пряча лицо от соседа. - Н-да? Я помню, завтра вечером получу аванс и.. - Нет, нет, я не за этим. А зачем, Аль-Хайтам? Что конкретно ты собирался сделать? Ответы не столь очевидны, но весьма заманчивы.. Судорожные оправдания перед самим собой и странные-престранные варианты ответа чуть не сбили Секретаря с ног. Хотя не то чтобы раньше подобные мысли его не посещали.. Но сейчас, когда кажется, что они не виделись уже тысячу лет, а не разговаривали и того больше, разве грех помечтать о поцелуях и объятьях, правильно? Нет же в этом ничего такого? Хотя кого он обманывает. Ему (как всегда) хотелось ощутить чужое тепло, сплести их руки, дарить друг другу робкие поцелуи в щëки. И эти невинные фантазии преследовали его с юношества, и несмотря на то, что Аль-Хайтам давно повзрослел, подобные мечтания младшего всë ещё заставляли кончики его ушей нежно розоветь. - я за.. Кавех, хватит делать вид, что не знаешь. Сейчас Секретарь снова чувствовал себя беззащитным ребëнком. Странно, но такое ощущение возникало у без пяти минут Мудреца только вблизи его давнего друга. Он давно стал выше, физически сильнее, но всë ещё мог иногда оправдываться и глупо напрашиваться на похвалу, и всë это только рядом с Кавехом. Его это тоже злило, не подумайте. - Аль-Хайтам... - на выдохе процедил Архитектор, откидываясь на спинку стула и потирая переносицу. - Прекрати быть таким упрямым. Я уже смотреть не могу, как ты по дому тенью ходишь, что с тобой такое? - Я мешаю тебе, да?! Не бойся, уже скоро я смогу позволить себе жильë и поверь, оно будет далеко от тебя! От всех подальше! Потому что я ,видимо, не заслуживаю общества людей! А должен только страдать, пока все вокруг счастливы! - сорвался на крик художник, встав и стукнул ладонью по столу в жесте иступлëнного отчаяния. - Что? - на секунды растерялся Аль-Хайтам. Между нами, не растерялся, а натурально испугался. - Что слышал, радуйся! Редиска ты.. Ты... - Мужчина не смог придумать правильный, достаточной едкий эпитет, пытаясь осознать, как за минуту их диалога он перерос в ЭТО и как быстро он начал кричать. Он ужасен, даже не поговоришь с ним по-человечески. Нервы Кавеха окончательно сдали, он больше не мог терпеть всю эту вину. Вину перед Аль-Хайтамом, который терпел все его замашки, крики, неудобства, перед матерью, перед отцом, господи, да перед всем Тейватом! Дыхание сбилось, по щекам потекли горячие нити от слëз. Кавех издал сдавленный всхлип и выбежал из комнаты, толкнув Секретаря по дороге, когда тот обеспокоенно попытался схватить его за руку, остановить. Светоч Кшахревара захлопнул дверь в ванну, дрожащие колени перестали держать, перед глазами всë плыло то ли от слëз, то ли от страха, мужчина сполз на холодный пол, до боли стискивая пшеничные волосы меж тонких пальцев. Хайтам глубоко вздохнул, пытаясь осмыслить слова своего друга. Да, это определëнно то, что он ожидал услышать. Даже добрая, бескорыстная душа устала смотреть за чужими нормальными жизнями. Обвинять в своих несчастьях других, конечно, не было рационально, но о какой рациональности вообще может идти речь, если дело в Кавехе? Хайтам не винил его. Никогда не винил. Может, стоило сказать ему это? Может, стоило сказать и о многом другом? О неподдельном удивлении, как потерявший всë человек мог продолжать улыбаться и не потерять себя, о уважении, которое вызывает пусть и деструктивное по отношению к себе, но непоколебимое стремление к своим идеалам и принципам, наконец, о сильных, крепких чувствах, заставляющих сердце делать финты при каждой улыбке архитектора. Ведь Кавех не раз говорил нечто подобное Аль-Хайтаму в редкие,спокойные вечера, когда они не ругались и не пылились по своим углам за работой или книгами, а говорили друг с другом. В такие интимные минуты никто из них не смел защищаться и подавать это делать другому, и именно в такие минуты Кавех высказывал, какой в его глазах Аль-Хайтам умный, сильный, пусть и упëртый, но верный своим идеям и принципам, хотя и редиска. К этому, ему казалось достаточно обидному, существительному Кавех никогда не мог придумать предполагаемое продолжение. Всë такие стоило хоть раз и самому высказаться, наверное. Но таких вечеров не было так давно.. Но что-то вырвало Аль-Хайтама из пучины его мыслей, из которой он обычно неохотно выбирался самостоятельно. Сколько он так простоял? Что-то Кавеха не слышно. Секретарь нахмурился и решил, что сейчас чужие границы не так важны, ведь очень нехорошее предчувствие заколотило в ушах, отдаваясь в горле тупой болью. Что он может с собой сделать? Что он взял со стола перед тем, как выйти из комнаты? Как успел схватить кинжал с неосвещëнных досок? -Кавех! Секретарь широким шагом направился к двери в ванну, уверяя себя, что всë нормально, но всë не так плохо, чтобы его сосед попытался убить себя прямо в его ванной. Не может такого быть, это ведь его Кавех, как с ним такое может случиться? Младший нескрываемо нервно дëрнул ручку двери, убеждаясь, что она закрыта. Тревога ревела в голове, поднимаясь от живота тянущими щупальцами страха. - Кавех, пожалуйста, открой дверь! - грозно прокричал Аль-Хайтам, понимая, что совершает ошибку. Но Паника не давала мыслить так здраво, как он мог обычно. Всегда. Только с подобными исключениями. Мужчина пришлось сделать полуминую паузу, прислушиваясь к шумному, рваному дыханию за дверью. Не ясно, подбирал ли он с пола позабытые в миг слова или остатки самообладания, но времени по нынешним меркам понадобилось немало. - Кавех, - уже тише и спокойнее начал Секретарь, наконец поняв, что человек за дверью не в самом адекватном состоянии. Медлить нельзя - открой дверь, давай, Руки и плечи била крупная дрожь, голова кружилась, к горлу комом подступала тошнота. До оголëнного запястья до касался холодный, острый кончик национально оформленного лезвия, но что-то не довело, удерживало от последних движений. Страх это, или фразы из-за двери, которые Архитектор наконец услышал? И закончить всë не получается, и терпеть эту бесконечную, удушающую боль уже невозможно. Сознание затуманились из-за сильного недостатка сна, из-за усталости и неправдоподобного, необоснованного страха. Будто его преследуют, будто всë вокруг не так, а главное - он сам. Послышался судорожный всхлип. - открой.. Пожалуйста? Кавех, не делай то, что задумал, это не стоит того, глупый. Не оставляй меня одного... Последнюю фразу Хайтам почти прошептал, уже не думая, что он говорил, просто продолжая уговоры. И они подействовали, замок на двери щëлкнул, тонкая полоска света попала на Секретаря. Он со вздохом шмыгнул за дверь, сразу осторожно, но спешно вынимая из чужих ладоней нож, кидая его куда-то в раковину. Кавех смотрел на него забитым, испуганным взглядом. Так, визуально, он становился будто бы меньше.. Аль-Хайтам с облегчëнным выдохом обнял старшего, будто пытаясь спрятать его, или дать тому спрятаться. Почувствовать защиту от мнимой угрозы. Оба медленно опустились на пол, Архитектор не мог вымолвить и слова, трясущимися руками цепляясь за спину соседа, несдержанно плакал, пряча лицо в изгибе чужой шеи. И он действительно почувствовал защиту, когда его начали тихонько гладить по голове, пропуская длинные локоны между пальцев, уже не больно, как это делал он сам минуту назад, но нежно и осторожно. Рассудок начал медленно приходить в себя, а дыхание выравниваться. - Не уходи, п-пожалуйста, не уходи... - вцепился в Аль-Хайтама художник ещё сильнее. Чужое тепло убаюкивало, паника отступала всë дальше, оставляя места лишь ровному дыханию и блаженной пустоте. - Тихо, тихо, Кавех, всë хорошо, я здесь, с тобой. Непривычно было говорить Секретарю подобные вещи, но сейчас это уже не важно. Да, на самом деле, давно не важно ни смущение, ни границы. Хотелось лишь, чтоб близкий человек ощутил его присутствие и небезразличие, пусть ещё какие-нибудь два часа назад он о подобном и не думал. Ещё добрых полчаса Аль-Хайтам удерживал небольшую фигурку архитектора в своих руках, пока с его стороны не послышалось мерное сопение. Младший осторожно подхватил непутëвого соседа на руки, всë ещё находясь в неверии от всего ранее происходящего. Как же он испугался, чëрт возьми. Завтра утром они обязательно обо всëм поговорят, а сейчас и Аль-Хайтаму нужен крепкий, долгий сон. Мужчина оправдывался перед самим собой, ложась с Кавехом в одну (свою) кровать, мол, не оставлю же я его одного после выходки с кинжалом? Этим же он оправдывался, обнимая архитектора за талию, прижимаясь близко-близко. Да, не в таком контексте он мечтал это сделать, но пусть хотя бы так, верно? Сознание понемногу покинуло Секретаря и он погрузился в беспокойный, прерывистый сон.