Я никогда не скажу тебе

      Это сравнимо с одержимостью.       Сунь Укун.       Рыжая шерсть, солнечный свет, широкая улыбка. Ты был как ребенок. Даже спустя столетия ты, в отличии от других, все еще не утратил в себе это присущее детям нечто. Что-то светлое, теплое, невинное… честное. Это привлекало, как огонек свечи в кромешной тьме. Самые разные существа тянулись на этот огонь, хотели идти за тобой, потому что всегда было в тебе что-то, что дарит покой и безопасность. Ты был и остаешься восхитительным островком счастья и беззаботной радости, солнцем, освещающим все и всех на своем пути.       Огонек пригревал и растил все мое восхищение тобой, моим идолом, моим идеалом, самым светлым и твердым существом на и под небом, кем-то, до кого так трудно дотянуться.       Но я все пытался и пытался, протягивая руки, а ты становился все выше и выше, и отдаляешься с каждым шагом так, что уже невозможно докричаться, нельзя уже даже разглядеть меня в этой толпе, что окружила тебя так неожиданно скоро. Я был не готов.       — Мы обещали друг другу вечность в солнце и фруктах, помнишь? — улыбаешься ты, когда братья-демоны расходятся.       Наконец-то снова только мой.       — Лучше не разбрасывайся такими громкими обещаниями, Укун.       — С тобой можно, ты ведь мне как брат.       Удар по голове. Простая мысль, которая почему-то дошла с таким огромным опозданием. Это ведь всего лишь еще один стул за этим столом. Да, я отличаюсь от них, но кто сказал, что даже я был способен проникнуть ближе к твоему сердцу?       Семья, вот, кем я оказался по праву рождения подле тебя. Вот, кем ты меня считал, пока я горел тобой. Пока я предавал твои светлые и невинные чувства так намеренно, в ожидании чего-то большего.       Что произошло? Когда все мои чувства проросли до того, чтобы перешагнуть грань? Ту черту, которую пересекать нельзя ни в коем случае. Когда я начал копить в себе эмоции, заглушать, бежать, глотать их вместе со слезами? Ты был так идеален предо мной, но я не смел тебя даже коснуться. Ты всегда был рядом, но мыслями — со всеми остальными. И скручивает живот, и грудь болит от ударов проклятого жадного сердца.       Я знал тебя слишком хорошо, знал, как сделать больно. Всегда знал. Дрожащий от переполненных эмоциями голос произносил запретные слова, искажая твои привычные черты лица. Я так желал, чтобы ты посмотрел на меня по-другому, что перекошенный яростью рот и обозленные красные глаза показались мне самыми прекрасными на свете.       — Да что с тобой творится?! Макак!       Не знаю… Это я? Тот, кто научился наслаждаться, видя твои страдания и злость? Будоражить те эмоции, которые никто больше не может, упиваться этим, чувствовать себя особенным, одним единственным, способным оскалить твое лицо… Что я сделал не так, в какой момент? Как нужно было сделать правильно?       В одночасье наша дружба была отравлена и омыта горячей кровью. Коснись хотя бы так, ударь еще, сломай мне что-нибудь, сделай мне больно и убедись, что я запомню. Медленно… еще медленнее, чтобы я прочувствовал все. Оставь на моем теле свои следы.       Даже ненависть получается какая-то извращенная. Все извращенное, неправильное, мерзкое, неестественное. Грязное. И я сам такой грязный.       «Сунь Укун», — имя, слетающее с губ, выгравированное на сердце, на каждом твоем монументе, статуе. Ничто из этого никогда не могло полно запечатлеть и передать всю красоту и величие твоего профиля, твоих сильных рук, крепкого торса, уверенного взгляда… Лишь я мог видеть их столь же четко.       Меня переполнял восторг лишь от того, что я знал и помнил каждую шерстинку на теле своего кумира, я знал черты лица, длину пальцев, остроту клыков… Но ни одно твое изображение не передавало тебя с живой точностью. И все же я льнул к ним, как только их увижу.       Чтобы прислониться к холодному мертвому камню, сомкнуть руки за спиной Короля обезьян, вздохнуть, сорвавшись. Рукой нежно провести по контору лица, погладить плоский нос, коснуться твердых губ… Твоих губ, твоих таких желанных… И убедиться вдруг в фальшивости, ведь линия пятна не так округла, рот слишком тонок и мал. Нет, не так… все не так.       Разбить, искромсать, уничтожить ложный идол, с грохотом шипастого посоха рассыпать каменной крошкой на траву богохульную статую. Они все недостойны тебя, они не знают тебя так, как я знаю.       Очнуться напротив пьедестала со сломанными ногами посреди раскиданных вокруг обломков. Посох уже даже не в руке, он откинут в сторону, с убитых костяшек по пальцам льется кровь. «Сунь Укун», — гласит надпись на изваянии. Упасть перед тобой на колени, перед одним упоминанием о тебе, только пред твоим именем. И сухо, без слез разрыдаться, будто ломает изнутри, но теперь меня. Руки грязными следами пачкают белый гранит яркой красной страстью, что безумием выливается из меня к тебе.       — Я так больше не могу, сестра…       — Михоу, — бинтует Пиф. — Не надо, эта любовь тебя убьет.       Любовь? Нет… Любовь была первые пару столетий. Я же любил тебя тысячи лет, слишком долго, чтобы чувства могли остаться столь чистыми и безвинными, белыми лепестками только что распустившейся лилии.       Любовь… Я верил в тебя, как в своего Бога, отдал жизнь, как своему Королю. Служил, молился, восхищался, чествовал, желал, сходил с ума. Не было чувства, которое я бы не испытал к тебе. Даже зависть и горячая ненависть, даже разрывающее чувство ярости с жаждой вонзить когти до костей, окрасить тебя алыми полосами, испить твоей крови. Все лепестки опали, цветок отцвел и умер, не будучи сорванным даже для украшения или подарка. Не был даже удостоен любованию, как бы не был красив, ведь источал из себя смертельный яд.       Ты вывернул наизнанку все внутри, перемешал все важное местами, и я запутался сам в себе. Все стало неправильным, где раньше были двери теперь стены. Я натыкаюсь на них и мечусь из угла в угол в собственном сознании как дикое животное, не узнавая ничего. И все темнее, все страшнее, и что-то копошится в самых темных углах. Мне страшно, Укун, мне действительно страшно, что у этих монстров мое лицо. А ты все такой же чистый, такой сияющий в своей простоте. Ты знаешь и видишь все так четко, тебя не сломить, не обмануть. Ослепительный. Я боюсь, что действительно могу убить тебя.       Сунь Укун — из каждого угла. А слышать твое имя так больно. Скребет по ранам, Великий Мудрец, терзает душу сквозь уши, царапает шершавым языком. Ты отгремел и оставил после себя такое наследие, что в каждом углу теперь есть его изображение. Посох, корона и золотой доспех. Мне кажется, что я действительно сошел с ума, но я вижу тебя повсюду. Даже если я захочу, мне не избавиться от тебя.       Зачем ты сделал это со мной? Я лишь хотел быть около тебя, я не хотел испытывать позорную ревность, тряску в теле от перехлынувших чувств, камень в груди. Он такой тяжелый. От боли ноет даже плоть, хочется содрать с себя кожу от стыда и ненависти, перестать быть Макаком, твоим другом, соратником. О, как я хотел быть всем, кроме этого.       Ведь я всегда все делал ради тебя. И был неправ.       После воскрешения я решил делать все ради себя. И был не прав снова.       — Я плохой король, — говоришь ты, глядя в рыхлую землю под лапами. — Я наделал так много ошибок… Ты бы правил горой намного лучше меня.       — О, не будь дураком.       — Но это правда! Ты всегда такой заботливый, надежный и ответственный. Ты умнее и серьезнее меня, быстро принимаешь правильные решения.       — Пха-ха! — смеюсь я, и твои глаза удивленно ловят мой порыв. — О, нет, Укун, я не смог бы быть королем. Хотя… неудивительно, что ты так думаешь.       — Почему?       — Потому что я твой воин.       — Мак, это не про…       — Нет, Укун, это правда. Когда на гору нападали, что я делал? Я первым делом не бежал на помощь остальным, я искал тебя.       Ты не ответил, но лицо застыло маской. Уже ведь знаешь, да?       — Для меня на первом месте всегда был ты, а потом уже все остальные. Какой из меня король? Я твой воин и защитник, всегда им был.       Небеса свидетели, я всегда заботился о тебе в первую очередь. Собрал фруктов? Отыскать самый сочный и отдать Укуну. На гору напали? Найти его и убедиться что, он в порядке.       Я всегда заботился о тебе, совершенно забывая, что наш король абсолютно неуязвим. Я не был нужен тебе. Но это было неважно, ведь я любил тебя.       И как же в моменты слабости хочется того же, как хочется быть рядом с тобой, быть тобой, быть твоим, быть вместе, быть одним… Но это сломает тебя, сотрет всю твою суть, собьет с пьедестала и сделает обычным смертным существом. Потому что любовь доступна только тем, кто внизу.       Ты не будешь больше богом если я протиснусь в эту светлую душу, отравлю ведь, размою все своей неуверенностью, злобой, всеми этими мерзкими чувствами. Развращу, поглочу весь этот яркий свет себе в угоду, выпью тебя без остатка, потому что жажда слишком велика. Не отдам никому, не позволю…       Это было какое-то злое начало во мне, моя темная сторона луны. Я не имел права даже стоять с тобой рядом, но мерзкая чернота в груди ныла и взывала к единоличному обладанию. Как можно было не желать этого?       Но даже если я поддамся, ты никогда не будешь моим.       И я не стану тобой. И вместе мы можем быть лишь раздельно.       С этой природной жадностью мне достается лишь страдание, потому что плевало мироздание на мои желания, закон между нами таков: я не могу быть ни с тобой, ни без тебя. А вот ты без меня можешь.       — Макак? — тихо, осторожно… до боли заботливо. — Все нормально? Тебя что-то гложет?       Но я никогда не скажу тебе.