Рождество на Висмаране

      В его родном поместье, которое соседи иронично кликали бабьим царством, доживала свой век прачка. На руки её всегда страшновато смотреть было — синюшные такие, пальцы не гнутся, ногти жёлтые, толстые. Юнатан про неё знал только, что была она прачкой с малых лет и что руки у неё болят.       Понимал теперь, почему.       Он руки берёг как мог, и пока — за два года — они не превратились ещё в руки старой прачки, но не были уже и теми красивыми, изящными руками дворянина, пусть и небогатого, который из всего труда мог разве что яблоки в своём саду собирать. Теперь смешно даже вспоминать было.       Он наловчился в проруби вещи полоскать с помощью деревянных щипцов, но вот как вешать, не держась за холодную ткань руками, пока не придумал.       Мороз сегодня смягчился, отступил. По меркам Висмарана было даже тепло, хотя изо рта шёл пар, а кончик носа пощипывало. Зато не дул ветер и даже солнце выглянуло, пригрело. С крыши тут же закапало, на снегу образовалась твёрдая корочка, будто на крем-брюле. Под мерную капель Юнатан развешивал бельё на верёвках, привычными уже скупыми движениями расправляя мокрую ледяную ткань. Пальцы онемели, побелели, двигались неуклюже, и он знал уже, что позже болеть будут. Но что делать? Не в грязном же ходить! Ни он, ни Имре такого не стерпели бы.       Солнце хоть и стояло низко, но было желтоватым, как лимонный щербет, и даже на небе, обычно сально-сером, будто затянутом плёнкой, появился робкий оттенок синевы. Держа в зубах прищепки, Юнатан щурился на свет и думал, что так всяко легче — когда лица касаются солнечные лучи…       …Марику он узнал задолго до того, как она ближе подошла. Как не узнать, когда на острове всего четыре женщины? И лишь одна носит такую щеголеватую шубку, такие изящные сапожки, такую меховую шапку. Красавица, безумица, сластолюбица Марика! Та ещё головная боль — иметь с ней дело, и Юнатан предпочёл бы внимания её не привлекать, вот только она что-то закидывала в рот и жевала.       Она где-то добыла еду. Ягоды, понял он, когда она подошла поближе, и он увидел её прекрасное, гордое, дикое лицо, украшенное дивных оттенков синяком.       Она где-то раздобыла ягоды. Нашла, украла, выпросила? Юнатан тут же подумал, что будет хороший сюрприз для Имре на Рождество, если достать ягод и варенье сварить. Хоть какой-то подарок и радость, а то Рождество уж скоро, а он до сих пор так и не придумал, как порадовать мужа…       — Здравствуй, сестричка, — сказал он ласково, защепляя последнюю прищепку. Солнце осветило длинный ряд белых рубах и прочего исподнего. Юнатан, подхватив под мышку деревянный таз, подошёл к Марике поближе. Та сверкнула на него чёрным глазом:       — Ну здравствуй, коли не шутишь.       И закинула ещё одну ягодку. Губы и пальцы у неё были уже красные от сока.       — А что, сестричка, табаку у вас с мужем достаточно? — поинтересовался Юнатан голосом простодушным и наивным.       Марика кинула в него ягодкой и растянула кроваво-красные губы в улыбке. Чёрная прядь выбилась из-под её меховой шапки и пружинкой качалась возле лица.       — Надо чего — так сразу говори… братец, — сказала она хриплым голосом. — А я уж сама решу, что с тебя взять: табачку или… чего другого.       Вот ведь бесовка такая: с ней его уловки не работали. С ней он вечно чувствовал себя юным и смущённым, хотя по возрасту она недалеко от него отошла.       — Ягоды… — вырвалось у него, и Марика бросила в него ещё одной и засмеялась.       — Ну нет, красивый мой, это мне полакомиться! Тебе не дам, Фабо не дам, — упомянула она мужа, за которым и поехала на каторгу, — и даже любимому своему не дам! Сама всё съем, вот такая я!       — Ну что ты, Марика! Разве стану я у девушки ягоды отбирать? Скажи только, где взяла…       — Где взяла, там нету уже! — засмеялась она, и Юнатан понял, что тут надо по-другому.       — Тогда пойду я, сестричка. Некогда мне тут с тобой болтать, дел по горло, — он развернулся к дому, но не успел и шагу сделать, как она его окликнула:       — Ну куда, куда?! Разве ж так с девушкой разговаривают?! Ты меня в гости пригласи, чаю предложи… А то ишь какой — ягоды, говорит, скажи, где взяла, а чтобы девушку уважить, ему в голову не приходит?!       Юнатан сам себе улыбнулся: ага, значит, и к этой можно найти подход.       — А скажешь, где, если чаю налью? — спросил он простодушно, глядя на неё широко раскрытыми глазами.       — Может, и скажу, — кокетливо отозвалась Марика, улыбаясь и блестя золотым зубом.       Юнатан глянул на небо и озабоченно покачал головой:       — Нет, сестричка, ты уж меня прости, но дел у меня много, засветло надо управиться. Пойду…       Он снова развернулся было, но на этот раз Марика не просто окликнула — взвыла:       — Сто-о-ой!!       Сорвав пушистую меховую шапку, она швырнула её на снег. Чёрные, едва ли заплетённые кудрявые волосы рассыпались по рыжему меху шубы, и Марика утробно заголосила:       — Скучно мне, братец милый мой! Скучно!!! Тошно мне! Расскажи ты мне сказку, чтоб хоть полегче стало на душе! Расскажи про любовь мне, порадуй — всё выложу, хочешь?! Где ягоды, где Фабо казну зарыл — всё скажу, всё!!       Вдалеке, на фоне белого, ослепительно сияющего снега двигались маленькие тёмные фигурки часовых. Острые штыки торчали выше головы. Быстро оглянувшись на них — как бы внимание не привлечь! — Юнатан проговорил тихонько:       — Ну пойдём, сестрица, пойдём… И чаю налью, и сказку расскажу…       Пошатываясь и роняя на снег ягодки, красные, как капли крови, Марика покорно побрела по расчищенной тропке к бревенчатой покосившейся избе. Юнатан подхватил её шапку, ещё раз оглянулся и, подбирая за ней ягоды, пошёл следом.       На стол, покрытый чистой мешковиной, явился кривобокий помятый чайник, в который Юнатан с величайшей экономией добавил чаю из жестяной коробочки с нарядными дамами и господами на крышке. Кроме чаю, ничего на стол выкладывать не стал. Фабо и Марика жили разгульно и вечно вели какие-то дела с Сандором. Не сидели на одном пайке и вещи свои тёплые на мясо не обменивали, поэтому не стал он ни сахару, ни сухарей ей уделять. Да она и не заметила толком. Сидела, пригорюнившись, и куталась в огромный цветастый платок. Большие тёмные глаза смотрели тоскливо-тоскливо.       Юнатан сел напротив, грея мигом занывшие пальцы возле кружки, и улыбнулся Марике. Сказку рассказать, значит?       Вспомнилось, как лет пять назад — ему тогда семнадцать только стукнуло — сидел он на тёплой крыше дровяного сарая и листал книгу, на страницах которой шевелились тени и солнечные пятна. Внизу куры квохтали, роясь в пыли; из кухни дома доносился стук ножей и звон посуды — там собирались готовить обед. Подальше, под кряжистой абрикосой, сидела его старая прабабка в тёмном шерстяном платье и чепце, вязала что-то. А он, Юнатан, знать не знал, что ему предстоит всего-то через пару лет… Он читал «Приключения храброй рыцарки Илдики и подруги её, доброй врачевательницы Кэйтарины», разрезая страницы карманным ножиком, ел вишни и пускал косточки по скату крыши.       Вот из этих-то приключений он и стал рассказывать, благо про любовь там было много. Марика оживилась, глаза её засветились, и она жадно впитывала его каждое слово, забыв даже про чай (зачем только потратил на неё!).       Он остановился на самом интересном месте: Илдика и банда разбойников, чью атаманшу она спасла, собирались штурмовать замок и выручать её возлюбленного, благородного Акоса из Амбрии.       — Ну так а дальше-то что было?! — нетерпеливо воскликнула Марика. — Дальше говори!       — А ты мне скажи, где ягоды взяла, я тебе дальше и расскажу…       — Вот же какая злюка! Ну слушай: как за ворота выйдешь — иди до лесу, да не к шахте, а в другую сторону. Как дойдёшь до опушки — смотри под старыми соснами, где снега мало. Я там уже покопалась, увидишь.       — Вот спасибо, милая! — ласково сказал Юнатан. — Не забуду тебе этого!       Он продолжил рассказ, а сам быстро соображал: даже если солнце сейчас скроется, то пара часов дневного света у него есть. До опушки леса тут недалеко, он мигом дойдёт, ещё и вернётся засветло. Ягоды ночь в холоде постоят, ничего им не сделается, а утром он варенье сварит. То-то удивится Его Высочество!       Юнатан закончил историю и стал Марику выпроваживать. Уходить она не хотела: всё просила ещё сказку.       Ну, проводил наконец кое-как, остался один. Прихватил корзинку, которую сам летом и сплёл для грибов и ягод, замотался поплотнее шарфом, взял рукавицы, натянул шапку и вышел из дому.       Тень его, длинная и тонкая, двигалась по гладкому насту. По пути он закидывал в рот ягодки, которые подобрал за Марикой: плотная кожица лопалась во рту, и наружу брызгал обжигающе-кислый, горьковатый сок с едва заметным намёком на сладость. Однако же с сахаром хорошо будет.       На востоке нависла сизая туча с белым пенистым краем, но Юнатан глянул на неё и понял, что она ещё далеко.       Часовые у высоких ворот, поверху утыканных шипами и усыпанных стеклом, на него только покосились, но ни слова не сказали. Он-то человек свободный — куда хочет, туда и идёт.       Расчищенная дорога вела влево — к арбаритовой шахте, куда заключённых гоняли на работы. Над верхушками деревьев возвышался копёр, отчётливо вырисовывающийся на фоне светлого неба. Вот там где-то сейчас Имре работает, под толщей земли, которая в любой момент обвалиться может…       Он вздрогнул и вымел эти мысли из головы поганой метлой. «Будешь любимых раньше времени хоронить — боженька подслушает и сделает как просишь!», — говорила тётка, когда кто-то из домашних начинал воображать разные катастрофы, и Юнатан запомнил её слова накрепко.       Следы Марики виднелись отчётливо: она прошла ещё до того, как солнце вышло, и теперь они схватились настом и застыли. Ступая ровнёхонько по её стопам, Юнатан мигом дошёл до опушки и сразу увидел, где она копалась, даже искать не пришлось. Снег был разрыт, из-под него виднелся мох и зелёные кожистые листочки, меж которых кое-где краснели издалека видные мелкие ягоды. Раздавленные, впрочем, все — что не собрала, то потоптала бесовка-разбойница.       Он зашёл подальше, туда, где меж редкими стволами сосен снег был нетронут, и стал ломать корочку наста. Потом копал. Надо было ещё лопату с собой взять, да вот жаль не подумал, а возвращаться уже не хотелось, копал поэтому руками в рукавицах. Копал с азартом, не желая уходить без добычи. Он, правда, из Марикиных ягод для Имре всё равно оставил половину, но отказываться от идеи варенья тоже не хотел.       И вот наконец — победа! Из-под снега показались те самые листочки и блестящие тёмно-красные ягоды. Живяника, вот как её называют, потому что она зимует под снегом и может спасти жизнь замученному путнику или оголодавшему зверю…       Согревшись от работы, Юнатан ломал, копал, разрывал снег и наполнял корзинку. Труда было много, результата мало: мелкие ягодки пока что едва ли дно прикрывали, о варенье думать рано. Рукавицы у него уже промокли насквозь, руки были мокрыми и красными, ну да не впервой. Холода он на удивление не чувствовал — день такой был, удивительно тёплый. Может, специально для него посланный, чтобы к Рождеству подарок мужу сделать!       Потемнело как-то вдруг. Только что меж редких стволов наст блестел, как хорошо взбитый белок, и на нём узорчато лежали тени ветвей, а тут вдруг всё стало серо-голубым и тусклым. Небо меж заснеженных верхушек, только что плоское и светлое, угрожающе приблизилось и налилось тёмно-фиолетовым, как хорошо созревший синяк. По лесу пронёсся стон и треск — налетел порыв ветра, больно ужалившего вспотевшую раскрытую шею и лицо, мокрые от снега руки. Юнатан поскорее стал закутываться обратно, вот только шарф его и рукавицы были уже промокшие, холодные.       Полетели первые редкие снежинки. Юнатану стало досадно до слёз: понадеялся, дурак, что подарок сможет сделать! Куда там! Сейчас надо скорее домой, сушить у печки промокшую одежду.       Ничего. Завтра снег прекратится, и он снова попытает удачи, на этот раз как надо: с лопатой. Чтобы не копать, как дурак, рукавицами.       Он подхватил корзинку, повернулся обратно к острогу. Ветер тут же налетел с удвоенной силой, свистя между стволами деревьев и швыряя ему в лицо колючий снег. Снег шуршал по стволам и ветвям, хрустел под ногами; только что Юнатан видел вокруг сосны и ёлки, и вот уже мог различить только собственную руку, вытянутую вперёд. Всё застлало белой пеленой.       «Спокойно, — сказал он себе, — спокойно».       Он знал, откуда пришёл. Не нужно видеть перед собой чёрный контур острожной стены, чтобы назад вернуться. Надо просто вперёд идти и…       Нога заскользила по насту, он попытался удержаться, взмахнул руками — и свалился. Руки провалились глубже, под наст. Корка ломалась под ним, пока он пытался встать.       Перед глазами было только сплошное мельтешение, в ушах выло и посвистывало, будто огромное чудовище пыхтело. Левая нога отозвалась тупой болью, когда он на неё наступил.       Корзинка… он потерял корзинку! И ягоды, что успел собрать, разлетелись и исчезли под снегом…       Да всё равно! Теперь надо выбраться обратно к острогу, пусть без корзинки и без ягод, но живому!       Он побрёл вперёд, вытянув перед собой руки и стараясь ступать поосторожней. В ушах, в глазах — везде была только вьюга; ветер поднимал снег с земли и мотал его из стороны в сторону, сверху тоже летел снег, и скоро Юнатану стало казаться, что весь мир пустился вокруг него в дикую пляску. В довершении всего мокрый шарф стал потихоньку леденеть, а рук он уже и вовсе не чувствовал.       Его затрясло. На мгновение показалось, что холод пробрался и внутрь, так стало жутко. Что, если он здесь и умрёт?! И тело его не найдут до весны?! А может, и вовсе…       — Помогите! Помогите! — закричал он изо всех сил, но голос его, слабый и дрожащий, умер в белом хаосе.       Нет, такого быть просто не может! Не может! Он выберется, он не может здесь умереть! А как же тогда Имре? Придёт вечером в пустую, простывшую за день избу…       Надо идти!       Он брёл и брёл, и слышал со всех сторон только шум, шелест, шорох и свист, и скоро он уже весь неконтролируемо дрожал. Он должен был уже дойти до острога, упереться в стену, в ворота; услышать окрики часовых, почуять запах дыма… Но ничего этого не было, только лес, и снег, и ветер, и холод, и усталость — о как он устал! Может, если посидеть в снегу…       Нельзя!..       Он неудачно ступил, и левая нога подвернулась. От боли потемнело в глазах, и он снова упал, а когда попробовал подняться, понял, что не может наступить на ногу.       Он вдруг с отчётливой ясностью, какой не испытывал никогда в жизни, понял, что здесь и умрёт.       Из груди вырвались отчаянные, испуганные рыдания. Юнатан не хотел умирать! О, какой милой, какой родной казалась ему теперь их изба! Зачем, зачем пошёл он в лес?! Имре не ждёт от него подарка! Имре ждёт его, его самого! Они заснули бы сейчас на тёплой лежанке на печи, укрывшись всеми тёплыми вещами, а метель выла и бесновалась бы снаружи!       На мгновение он в это поверил, увидел почти. Увидел Имре, его обветренное лицо и светлые глаза, почувствовал, как прижимается к нему и как тот гладит его по голове и шепчет…       …вместо слов любви Имре больно укусил его за ухо и прошипел: «Не смей! Не смей умирать!», и Юнатан, вздрогнув, открыл глаза и понял, что лежит в снегу в темноте.       Всхлипывая, он пополз вперёд. Руки нащупали шершавую, обледеневшую кору дерева. Опираясь на него, он кое-как поднялся. Надо идти. Надо.       Он сделал ещё несколько шагов, каждый из которых отдавался лютой болью, и снова рухнул в снег.       Метель слой за слоем укутывала его в саван.       

***

В доме у коменданта было натоплено так жарко, что можно было хоть голому ходить — господин Бенке любил тепло. На столе перед господином Бенке стояла тарелка с розовыми, исходящими паром сосисками в компании с картофельным пюре, зелёным горошком и перечным соусом. Рядом расположились в маленьких хрустальных вазочках разные солёности и закуски. В запотевшем графине ждал своего часу чистейший самогон.       Комендант, только что умывшийся и до розовости отмывший руки, умильно причмокнул и заправил за ворот белую салфетку. Прислуживавший ему заключённый, уже хорошо знающий процедуру, поспешно налил коменданту стопку самогона. Господин Бенке лихо опрокинул первую за вечер рюмку, крякнул и подцепил серебряной вилкой ломтик мочёного яблока, когда из передней донеслись шум и крики.       Яблоко упало с вилки коменданта.       — Что там ещё? — недовольно спросил он, но не успел его верный лакей метнуться в переднюю, как дверь гостиной распахнулась с такой силой, что ударилась об стену, и ввалились два часовых, засыпанных снегом, а с ними…       Ну конечно.       Господин Бенке знал, что от этого у него будет головная боль. Знал ещё тогда, когда впервые получил письмо от Его Величества, возвещающее, что на острове будет содержаться в ссылке его брат. И сколько бы король ни заявлял, что, мол, относиться к принцу нужно совершенно так же, как к любому другому заключённому, господин Бенке на свете жил не первый день и понимал, какая щекотливая сложилась ситуация. Эти, глядишь, помирятся, и король вернёт братца домой, а братец, разумеется, условиями содержания недоволен, а крайним кто будет? Разумеется, господин Бенке…       Пытался он, пытался устроить этого получше. Вот только оказалось, что этот по непонятным причинам не хочет как лучше, а хочет как у всех. Не иначе чтоб господину Бенке было больше неприятностей.       Вот и сейчас.       Растрёпанный, в расстёгнутой куртке, принц Имре казался необычно возбуждённым. Обычно-то держался так, будто остальные — грязь у него под ногами, в которую и ступить-то противно! А сейчас смотрел почти умоляюще.       — Господин комендант, мой муж пропал!..       Этого ещё не хватало!       — Сядьте, Ваше Высочество, — ласково и умильно сказал господин Бенке, а сам сделал страшные глаза часовым: — Вон пошли! Наследили тут…       Часовые, которые явно до того боролись с Имре, намереваясь того не пускать, испарились. Принц сделал пару шагов вперёд, оставляя на ковре грязные следы (господин Бенке это отметил, но замечание сделать не решился). Садиться не стал:       — Мне некогда садиться! Его нет! Нужно немедленно отправить людей на его поиски!       — Ну бросьте, Ваше Высочество, — умиротворяюще заговорил комендант. — Супруг ваш, небось, в гостях у кого-то из семейных засиделся…       — Я всех обошёл, его нигде нет! Мне Марика сказала, что он мог пойти в лес собирать ягоду! — выпалил принц. Спору нет, приятно было, что в кои-то веки это ему что-то надо от господина Бенке, а не наоборот! Да и нос свой горбатый он перестал задирать.       — Ну что ж… — комендант неторопливо налил самогону в стопку. — Да вы сядьте, Ваше Высочество! Чем вы делу поможете, если стоять будете? Ничем ведь. Вот садитесь, выпейте…       Комендант подвинул стопку к принцу. Тот перевёл взгляд бешеных светлых глаз с неё на него…       Стопка полетела в коменданта, тот еле увернуться успел.       — Ты что мелешь, Гаденке?! — заорал принц. — Каждая минута на счету! Гони всех на улицу с фонарями и собаками! Или клянусь богом, я спалю весь острог и тебя вместе с ним!!!       Комендант вытирал белоснежной салфеткой брызги с лица.       — А это вы зря, — спокойно сказал он. — Ой зря.       …часовые тащили сопротивляющегося принца в карцер. Под редкими фонарями видно было, как летят снежинки — быстро-быстро, будто в догонялки играли. За воем ветра почти не слышны были крики Имре.       Дотащили, проволокли по ступенькам вниз. Хлопнула тяжёлая дверь, отсекая от окружающего мира.       Он барабанил в дверь и кричал, пока хватало сил; потом упал на голые деревянные нары, смутно виднеющиеся во тьме, и обхватил голову руками.       Юнатан, Юнатан, где же ты сейчас?! Невозможно, нельзя поверить, чтобы умер! Нет! Не может быть такого. Просто…       Если всё же…       …то виноват будет Алекс. Кто отправил его в ссылку? Кто назначил ему такой приговор? Суд? Как бы не так. Скажи Алекс хоть слово — и суд не посмел бы королевского брата…       Если Юнатан всё же…       …Имре выйдет отсюда. Выползет, выплывет, и спалит всю столицу, и короля, и его поросль!       В карцере пахло гнусно. Гнилью, сыростью, пакостью. Через зарешёченное окошко под самым потолком проникал слабый свет фонаря и видно было, как влетают внутрь снежинки и не тают.       Имре перевернулся на спину и уставился во тьму.       Вспоминал. Как Алекс пришёл к нему в тюрьме. Как сидел перед ним — собранный, спокойный, как всегда. Такой не похожий на их отца. Копией отца всегда был Имре, это его любили, это его хотели видеть на троне. Но он был младшим из троих, поэтому трон перешёл к старшему…       Алекс не подходил для этой роли. Какой из него король? Бледная моль! Он и речи-то читать толком не умел! Даже если их для него писали лучшие мастера слова, Алекс зачитывал так невыразительно, будто урок отвечал…       Так вот Алекс пришёл и смотрел на него. И спрашивал: это правда?       А Имре молчал. Молчал и усмехался.       Он ему так и не ответил, и Алекс ушёл, разом будто постаревший и согнувшийся.       Потом уже, оказавшись с Юнатаном на Висмаране и поняв, что супруг не уедет без него, Имре всё же написал брату: мол, я тебе не ответил тогда, потому что посчитал это ниже своего достоинства. Как мог ты подозревать меня в том, что я и впрямь хочу тебя убить?! Я не люблю тебя — это правда; я считаю тебя дурным, негодным королём — всё так! Но я никогда бы не пролил родную кровь! Меня кто-то оболгал, а твои следователи не разузнали всей правды, потому что ты слишком обрадовался возможности от меня избавиться!       Признавался он не ради себя: сам бы вытерпел какие угодно пытки, только чтобы перед братцем не унижаться. Всё было ради Юнатана: тот не заслужил мучиться из-за гордости супруга. Однако Алекс на письмо так и не ответил и помилования не прислал.       И вот теперь — теперь-то — Имре был готов проливать родную кровь.       Его затрясло от холода, и он вскочил и, несмотря на усталость после целого дня в шахте, принялся ходить туда-сюда, три шага туда, три — обратно.       Юнатан, Юнатан! Он вспомнил, как впервые увидел его — юношу с мелкими русыми кудряшками, голубыми глазами и веснушками — и принял за слугу, потому что тот спрыгнул с дерева, где собирал яблоки в подол своей длинной синей блузы из простого холста. Был солнечный день, и сам Юнатан — румяный, золотистый — казался сотканным из позднего лета, яблок, шафранных лучей и бликов на тёплой воде. Этот юноша оказался на ледяном Висмаране только из-за Алекса. Если бы не…       Если бы не.       Если бы он, Имре, вёл бы себя так же, как их третий брат — умный, тихий хромоножка Вирджил — и поддерживал бы короля, вместо того чтобы допекать его…       Если бы он, Имре, держал язык за зубами и не высказывался про избранницу своего старшего брата…       Если бы он, Имре, не писал в раздражении тех писем, если бы он не писал тех эпиграмм, если бы…       Он то ли зарычал, то ли завыл и упал на колени рядом с нарами, уткнувшись в них лбом. Грудь сдавило, будто в железных тисках, и он задыхался от сухих рыданий, не приносящих облегчения. Юнатан, который всему научился; Юнатан, который ни разу его не упрекнул… Имре вспоминал, как встал перед ним на колени и целовал его измученные стиркой руки, едва сдерживая слёзы; как они согревали друг друга по ночам и как даже самый тяжёлый день в шахте становился легче, стоило вспомнить, кто ждёт его дома.       — Пожалуйста… — пробормотал он, обращаясь непонятно к кому, потому что в бога он не верил. — Пожалуйста…       У окошка заскрипел снег под чьими-то тяжёлыми шагами. Имре замолчал, подняв голову и прислушиваясь.       — Тут? — спросил у окошка знакомый хриплый голос.       Сандор-самогонщик. Позлорадствовать пришёл, мерзавец? Имре ничего не ответил, только обхватил себя руками, стараясь унять неконтролируемую дрожь, охватившую его то ли от холода, то ли от отчаяния, то ли от того и другого вместе.       — Знаю, что тут, — хмыкнул самогонщик. Чиркнула спичка, потянуло табаком.       — Ты не думай, Гаденке людей пошлёт на поиски, — сказал Сандор после пары минут молчания. — Даже за мной послал бы. Но только когда метель прекратится.       — Смысл какой?! — не выдержал Имре. — Чем больше времени проходит, тем меньше шансов!       — Не блажи. Ночью да в метель искать точно нет смысла.       Имре снова ткнулся лбом в нары и зажмурился до того, что перед глазами красные круги поплыли.       — Если утром метель не прекратится — сам пойду искать, — подытожил Сандор, и шаги его стали удаляться.       — Что толку-то будет утром?.. — прошептал Имре сам себе.       Ночь ему предстояла страшная.       

***

Дышать было тяжело. К тому же, кажется, кто-то пытался содрать с него кожу — спина горела огнём. Юнатан застонал и открыл глаза.       Перед ним плыла пелена жаркого пара. В уши врывалось шипение и странные, заунывные, ритмичные звуки, от которых вибрация чувствовалась даже в костях. И было жарко. И пахло травами и сосновой смолой.       На его спину обрушился удар. Он почувствовал сотни маленьких уколов и вскрикнул, хотел было перевернуться, оборониться, но всё тело было будто бы налито свинцом — он не смог даже рукой пошевелить.       Ещё удар. И ещё.       «Что вы делаете?!» — хотел было он спросить, но язык не ворочался. Наверное, он в аду, и его мучают черти! Изо рта вырвался ещё один стон.       Удары по ритму совпадали с низкими звуками, с пением. Кожа горела, на глазах выступили слёзы.       Удары прекратились, и кто-то прошёл в поле его зрения. Он пригляделся, и сквозь пелену пара разглядел старуху.       Голую старуху!       Он поскорее зажмурился, но услышал шаги. Что-то коснулось его лица; он вздрогнул и открыл глаза.       Она стояла прямо перед ним и улыбалась. Коричнево-жёлтая, цвета дублёной кожи, с грудями, похожими на пустые мешочки, и длинными белыми волосами. У неё было круглое лицо и чёрные раскосые глаза. В руках она держала измочаленные сосновые ветки.       Она приоткрыла тонкие тёмные губы, и наружу вырвались всё те же низкие ритмичные звуки, от которых вибрировало в костях. Она поёт? Она и есть чёрт, который его мучит?       Хотя какая разница? Главное, что ему ничего делать не надо, и он наконец-то может отдохнуть.       Он закрыл глаза и уплыл куда-то вдаль под её усыпляющее пение.       Когда он снова пришёл в себя, вокруг было светло и тихо, и сначала ему показалось, что лежит он на открытом воздухе, потому что увидел кусочек ясного неба. Однако, окончательно обретя чувства, он разглядел большой купол с отверстием посередине, почувствовал запах шерсти и готовящейся еды, и понял, что находится в человеческом жилище.       Руки и ноги казались тяжёлыми и неподвижными, плечи ныли, как после тяжёлого труда, но в остальном он чувствовал себя не так уж и плохо для человека, который в последний проблеск сознания решил, что попал в ад.       Он осторожно пошевелился, приподнялся на локте, потом сел, стараясь поменьше двигать левой ногой, на которую пока боялся взглянуть.       Круглое жилище было увешано цветными коврами и шкурами; у стен расположились расписные кадки, сундуки и лари. В центре горел очаг, над ним висел котелок, где что-то кипело и булькало.       Рядом послышался шорох и сосредоточенное пыхтение. Над краем низкого ложа Юнатана показался сначала чёрный хвостик кисточкой, потом круглое смуглое личико с узкими чёрными глазами, а потом на кровать влезло крошечное дитя в вышитой одёжке.       — Привет?.. — неуверенно сказал Юнатан. Он понятия не имел, что делать с таким малышом, но, кажется, дитя развлекалось уже за счёт того, что во все глаза его рассматривало.       Он, конечно, понял уже, что попал к висмам — коренным жителям Висмарана, которые испокон веков жили на этих суровых берегах. Порой они приходили к острогу торговать: обменивали вяленую рыбу и мясо, украшения из зубов животных, шкуры и прочее на стеклянные сосуды, стальные приборы, табак и всё тот же самогон. Все как один предостерегали против них: говорили, не дай бог обмануть — пролезут ночью в острог и убьют. Говорили ещё, что если неровен час из острога сбежишь и наткнёшься на стойбище висм, то живым не выйдешь — с чужаками разделывались быстро и безжалостно… А ещё слышал Юнатан, что однажды притащили к острогу тело сбежавшего заключённого и бросили. Убили, значит. Правда, другие поговаривали, что этот, сбежавший, такой был человек, что непременно попытался бы ограбить, а то и чего похуже, если, скажем, наткнулся бы на женщину или ребёнка, а тогда уже получалось, что убили не просто так.       Тут полог жилища откинули, впустив волну морозного воздуха, и вошла… Да, вошла та старуха, которую Юнатан видел то ли в полусне, то ли в бреду!       На этот раз, конечно, одетая.       Она сложила охапку хвороста у входа, сняла отороченные мехом сапоги и, встретившись взглядом с Юнатаном, широко улыбнулась, демонстрируя удивительно крепкие жёлтые зубы.       — Здравствуйте?.. — вопросительно произнёс он.       — Хорошо! Хорошо! — сказала она, кивая седой головой.       — Вы меня спасли? Спасибо…       — Хорошо! Да. Да, — она подошла к котелку, зачерпнула из него деревянной ложкой, подула, попробовала. Удовлетворённо кивнула.       — Мне надо вернуться к своим… — робко сказал Юнатан.       — Да! Да. Хорошо! — она протянула ему полную миску дымящегося варева, которое пахло рыбой. Он заколебался; она нахмурилась и пихнула миску ему в руки.       — Ты — ам-ам! Ам-ам! — Она сделала рукой такое движение, будто бы ест.       Дитя получило такую же миску и, сжав в кулачке деревянную ложку, принялось хлебать еду. Юнатан тоже неуверенно взял ложку в руку.       Это был рыбный суп, который показался ему чуть ли не самой вкусной едой в жизни, потому что уже после первой ложки он вдруг понял, насколько голоден. Обжигаясь, проглотил ещё несколько ложек; горячий жирный суп раскатился по внутренностям, согревая и насыщая.       — Хорошо! Хорошо! — кивала старуха.       После еды его начало клонить в сон. И хотя он понимал, что надо действовать — надо найти кого-то, кто говорит на их языке, надо просить помощи, надо возвращаться — веки слипались сами собой.       «Имре ведь считает меня мёртвым… Надо…» — но бороться со сном не было никаких сил. Старуха подложила сложенные ладони под щёку и изобразила храп, потом засмеялась.       И Юнатан заснул.       Он не знал, сколько проспал, но проснулся от того, что его немилосердно толкали под бок. Едва соображая, он сел; рядом зашевелились шкуры, и из-под них вылезло всё то же дитя. Зевнуло и потянулось, потом протёрло кулаками узкие глазки и сердито надулось на старуху, которая дёргала Юнатана за рукав и показывала на его одежду, сложенную поверх шкур.       Он кое-как встал, стараясь не наступать на левую ногу. Выглядела она не так жутко, как он боялся, но лодыжка всё же выглядела распухшей и покрасневшей.       Старуха вывела его на улицу, где всё блестело чистой, нетронутой белизной. Сосны и ёлки стояли в снегу неподвижно, как декорации в театре, и низкое, бледное солнце лежало на их ветвях. Под деревьями расположились жилища — круглые и белые, крытые шкурами, и над каждым курился дым, застывающий в прозрачном до звона воздухе.       У одного из таких жилищ несколько висм разговаривали с человеком, которого Юнатан сразу узнал, несмотря на то, что тот стоял к нему спиной.       Сандор. И как только узнал? Хотя это как раз ясно: он охотится, лес знает уже как свои пять пальцев, вот и с висмами дело имеет…       Со смешанными чувствами Юнатан наблюдал, как Сандор жестикулирует и что-то втолковывает тем, кто его слушал. Наконец, видно, договорились: по рукам ударили.       Притащили сани, покрытые шкурами. Старуха посадила на них Юнатана, укутала, улыбаясь.       — Хорошо! — сказала на прощание.       Единственное, что Сандор ему сказал, это:       — Держись.       И впрягся в сани.       Путь вышел нелёгкий: порой Юнатану приходилось вставать и кое-как, прихрамывая или прыгая на одной ноге, двигаться самому, а порой Сандор присаживался на сани отдохнуть.       Молчал. И руки не тянул. Только однажды, тоскливо глядя своими чёрными глазами, спросил:       — И за что ты его так любишь?       Юнатан отвёл глаза и ничего не сказал. Как тут объяснишь? Да и не нужны были Сандору никакие объяснения; не это он узнать хотел, а то, почему ему самому любви и верности не досталось.       Вернулись они затемно, и Юнатан никогда ещё не был так рад видеть острожные стены. Въехал он по-королевски, и возле дома коменданта был встречен самим господином Бенке, который, стоя при свете фонаря, улыбался льстивой своей улыбочкой.       — Какой переполох устроили! Супругу вашему даже пришлось в карцере из-за вас посидеть, да, вот так уж вышло…       — В карцере?! — ахнул Юнатан.       — Ну, сейчас выпустим, — засуетился комендант. — Они о своём поведении достаточно размыслили. Да и праздник завтра светлый, всем прощать, так сказать, надобно…       Тут Сандор из саней выпрягся и сказал:       — Покатался — и будет. Дальше сам прыгай как хочешь…       — Спасибо! — крикнул Юнатан ему вслед, но Сандор на своих лыжах быстро ушёл и исчез в темноте. А Юнатан как мог быстро похромал вслед за солдатом, которого послали выпустить Имре из карцера.       …Они встретились у этого самого карцера — низкого кирпичного строения, вросшего окнами в снег.       — Ты!.. — Имре даже не обнимал — хватал его то за плечи, то за локти, будто пытаясь ощупать и убедиться, что всё цело. — Живой!.. Юнатан!       — Простите меня…       — Нет, нет… — Имре наконец обнял его, прижал к себе. — Не проси прощения, ты только… Ты только не делай так больше, ладно? Я же думал… Я… Я не вынесу, если с тобой…       Юнатан обнял его в ответ и уткнулся лицом ему в шею.       — У меня нет для вас подарка, — пробормотал он, чувствуя, как подступают к глазам слёзы. — А завтра ведь Рождество…       — К чёрту все подарки, — чётко и ясно проговорил Имре. — Кроме тебя.       И Юнатан засмеялся сквозь слёзы.