Первое правило влюблённости в лучшего друга

      Первое правило влюблённости в лучшего друга: никогда не упоминать о влюблённости в лучшего друга.       Чонгук стискивает зубы, утрамбовывает свои чувства поглубже в грудную клетку, отрывает взгляд, который словно стальными цепями привязан к хëну, отворачивается, смотрит делано скучающим взглядом в телефон, пока под рёбрами бушуют ураганы. Озлобленные псы ревности полосуют когтями изнутри его черепную коробку каждый раз, когда хен выпускает свою неудержимую кокетливость и флиртует болтает со скуки с незнакомцами у него на глазах. "Заметь меня, а не его". Чонгуку хочется ухватить незнакомца за длинные пальцы и вывернуть ему руку до вывиха, швырнуть под ноги хëну, чтобы тот усмехнулся своей дьявольски-соблазнительной усмешкой и сказал: "Хороший мальчик. К ноге". И Чонгук бы бросился. Иногда ему кажется, что его одержимость уже потихоньку сводит его с ума, но сделать он ничего с ней не может, разве что махом вынести себе мозги вместе с тлетворной заразой влюблённости. Хëн с этим тоже не помогает, ведёт себя просто невыносимо.       Хуже, чем флирт хëна с другими, чтобы скрасить скуку, только флирт хëна с самим Чонгуком. Если бы Чонгука попросили описать, как это ощущается, он бы представил жонглирование тарелками на леске, натянутой над кипящей лавой, и для верности ещё бы добавил моноколесо и отсутствие одной руки. Каждый раз, когда хëн в шутку говорит, что любит Чонгука со школьной скамьи, ведёт невзначай по его руке кончиками своих ухоженных крошечных пальцев, украшенных сотней колец и тысячей звякающих браслетов, даже просто смотрит дольше обычного Чонгуку в глаза, улыбается смущённо или подмигивает, у того внутри внезапно весь кислород превращается в хлор, он мучительно задыхается, сходит с ума в предсмертной горячке.       Потом хён отворачивается и дальше живёт свою жизнь, как ни в чём не бывало, а Чонгук всю ночь бродит в своей голове между развалинами своей прошлой беспечной жизни, кипящими котлами собственничества и ледяным обрывом тоскливой безответности, на котором он обязательно проводит как минимум по часу еженощно, мазохистически упиваясь своим подростковым ангстом.       В преддверии Рождества участились снегопады, и сегодня Чонгук снова продирается сквозь снежные вихри, натягивая повыше шарф и заталкивая озябшие руки поглубже в карманы куртки. Он опаздывает на совместную репетицию к какому-то очередному конкурсу, который должен вывести их чуть ли не на подмостки бродвея (очередные пробы на абсолютно не заманчивую стезю трейни, которые Чонгук уже в гробу видал после сотни и одного отказа под предлогом «слишком молод, приходи через пару лет»). Хён горит этой идеей с октября, и, как только ему исполнилось восемнадцать, он начинает подавать заявки на все кажущиеся ему перспективными конкурсы, упахивается в зале сутками, доводит себя до изнеможения, оттачивая каждый шаг и поворот, а Чонгук сначала просто молча наблюдает из угла тёмной грозовой тучей, потом через какое-то время присоединяется и начинает чуть ли не обгонять хёна по усилиям. Тот сильно удивляется, но много хвалит, радуется, начинает включать Чонгука в свои планы переезда в Сеул, и, в общем и целом, в таком темпе жизни что-то болезненное и влюблённое в младшем как будто немного меньше истекает кровью.       Ветер постепенно затихает, и снег начинает падать крупными красивыми хлопьями. Чонгук уже почти добрался, как вдруг краем глаза выцепляет низенькую, укутанную в десять слоев одежды фигурку, которая стоит у дверей студии и зябко трёт друг о друга крошечные ручки. Он уже открывает рот, чтобы окликнуть хёна, но приветствие замирает на губах, когда он замечает, что ждут совсем не его. Буквально из ниоткуда появляется незнакомый Чонгуку парень с острыми чертами лица, и, когда хён с радостным визгом кидается ему на шею, подхватывает его за талию и кружит вокруг себя, тоже начиная что-то радостно щебетать и параллельно прижимая хёна к себе. Чонгукова хёна.       Чонгука резко захлестывает такая болезненная ревность, что у него темнеет перед глазами, и он отдаленно слышит как кто-то (кажется, он сам) рычит. Он видит заинтересованный взгляд незнакомца, который всё еще не выпускает хёна из объятий, блестящие глаза последнего, которые удивлённо отмечают его присутствие, и чувствует, как вся его хваленая выдержка и скрытность осыпаются градом битого стекла, режут лицо, руки, сердце, и на быстро мрачнеющем лице материализуется обида.       – Чимин-и, это тот донсен, которого ты упоминал?       Чонгук бросает на расплывающегося в улыбке парня раздражённый взгляд, потом опять смотрит на хёна и видит, что тот тоже улыбается. Всё вдруг становится слишком: эти их улыбки, объятия, «Чимин-и», непрерывающийся тактильный контакт. У Чонгука резко начинает щипать где-то в носу, в улыбках парней напротив мерещится насмешка, он чувствует себя очень маленьким и ничтожным. Он вцепляется обеими руками в лямки рюкзака, зачем-то кланяется чуть ли не в 90 градусов, разворачивается и быстрым шагом шлепает обратно к остановке. По щекам всё-таки катятся предательские мокрые дорожки, которые на морозе (и в общем из-за ситуации) ощущаются так, будто щёки кто-то ножом режет, медленно и с чувством. Снег кружится вокруг, красиво переливается в свете вечерних фонарей, и Чонгук пытается взять себя в руки, слышит взволнованный оклик хёна где-то позади, но не оборачивается, просто стискивает зубы и скрипит дальше своими дурацкими огромными берцами по снегу, от злости на самого себя сжимая кулаки в карманах.       Хён врезается в него со спины сразу после того, как он заворачивает за угол, и Чонгук невольно замирает, чувствуя, как чужие руки крепко обвились вокруг его талии. Лицо хёна упирается ему между лопаток, и тот бормочет что-то неразборчиво и очень быстро. Чонгуку ничего не слышно, он разворачивается, аккуратно придерживая руки хёна, и снова натыкается на его взгляд. На этот раз он не насмешливый, а какой-то… извиняющийся? Растерянный? Чонгук смотрит внимательно, задумчиво, разглядывает как будто в первый раз это расстроенное лицо, длинные ресницы, на которых трепещут снежинки, пухлые губы, которые тем временем что-то лопочут о «крутом хёне из Сеула» и стрит-дэнсинге, и поддавшись внезапному порыву сгребает такого сейчас маленького и уютного хёна в охапку и целует. Он осторожно приживается к чужим мягким губам своими, чувствуя, как в его руках напрягается и замирает его самый сладкий сон и самый мучительный ночной кошмар в одном лице. Сердце грохочет где-то на подходах к горлу, и Чонгуку кажется, что он сейчас просто выплюнет его и протянет хёну со словами: «Держи, оно уже давно твоё». Он отстраняется и смотрит печально в растерянные глаза напротив. Между ними повисает тишина.       – Ч-чонгуки, я… Я хотел тебе сказать, предупредить, но всё никак не мог выбрать подходящий момент…       Чонгук чувствует, как внутри всё обрывается.       – В общем, Хосок-хён обещал с нами позаниматься, и, может быть, в следующем году он сможет взять на настоящее прослушивание в Сеул. Я был так рад, что он наконец-то приехал, я боялся, что его Юнги-хён не отпустит, но Хосок-хён сказал, что на рождество он, может быть, тоже приедет, я вас обязательно познакомлю, он ворчливый немного и ревнует его к каждому столбу, но так нормальный…       Чонгук немного склоняет голову набок в недоумении и хрипло бормочет:       – Переводить тему - это очень бесчувственный способ меня отшить, хён.       Хён ненадолго замолкает, глядя в землю, и его и так раскрасневшиеся от мороза щёки становятся как будто ещё пунцовее. Чонгук, кажется, даже забывает, как дышать, когда сталкивается с неожиданно прямым, но полным нежности взглядом старшего. Тот тянет его за шарф к себе, вынуждая немного нагнуться, и шепчет на ухо:       – Если бы ты не был такой тормоз, ты бы уже давно разобрался, что тебя тут никто никогда отшивать и не собирался.       Лёгкий поцелуй расцветает на щеке, и Чонгук растерянно замирает, глядя в след быстро удаляющемуся хёну, который, судя по всему, отправился в студию, объяснять ситуацию брошенному на произвол судьбы потенциальному тренеру, который ради них чуть ли не через всю страну ехал. Чонгуку становится немного стыдно за свою дурацкую реакцию, но это чувство быстро смывает волной ошеломляющего счастья. Он поднимает голову, подставляя лицо снежинкам, и почти физически ощущает, как внутри один за другим отпираются какие-то тугие засовы, сдвигаются тяжеленные плиты, и внутри остается только чувство лёгкости, которое он в последний раз испытывал года три назад, ещё до встречи с хёном.       Чонгук медленно бредёт по снегу, чувствуя себя персонажем какого-то дурацкого рождественского ромкома, думает о том, что именно он скажет хёну, когда придёт в студию, и в голову ничего не приходит. Хочется отменить сегодняшнюю репетицию, схватить хёна и утащить куда-нибудь очень далеко. В рассеянных мыслях он почти не замечает как чуть не натыкается на хёна в дверях студии. Он расплывается в улыбке, а потом вдруг замечает замерзающее слезинки на подрагивающих кончиках ресниц, хмурится и смотрит вопросительно. Хён расплывается в улыбке, треплет Чонгука по волосам и тянет:       – Прости, Чонгук-а, я просто давно хотел, чтобы ты поцеловал меня в снегопад.       Желудок Чонгука делает кульбит, и парень снова замирает, заворожено глядя на то, как самый дорогой ему человек смотрит на него с самой лучистой улыбкой на свете. Он подходит ближе, аккуратно обнимая лицо хёна ладонями и стирая влагу с глаз большими пальцами. Они смотрят друг другу в глаза пару секунд (или пару лет? Чонгуку кажется, что время останавливается насовсем), пока откуда-то сбоку не раздаётся уже знакомый звонкий голос.       – Ну что, Сеул?