Привычно

Если бы Арсений мог начать всё сначала, то он настоял бы на том, чтобы Серёжа был с ним рядом в любом случае. В жизни так бывает (как гласит известная песня), что человек с первой секунды западает куда-то дальше, за сердце, аккурат в душу, обживаются там и занимают достаточно пространства, чтобы называться значимым. Для Арсения Серёжа, наверное, чуть больше, чем семья. Да что там, наверное, будто кто-то не уверен. От первого предложения участия в театре импровизаций и до сегодняшнего дня, ни за что, ни при каких обстоятельствах, Попов не отказался бы от Матвиенко. – Можно мне? – Да ну не, – тянет Серёжа, привычно кривясь и отсаживаясь, – замаял уже. – Пожалуйста, – и глядит так. У них столько взглядов, которые между, личные, которые понятны друг другу. Арсений не скрывает своих переживаний перед ним, хотя, временами, очень хочется поиграть и подразнить. Но в такие моменты Серёжа тоже хочет. Сейчас же, взгляд и тон Попова о том, чтобы упросить, смягчить. А ведь посмотри на них со стороны, чёрт его разберёт, про что разговор, если, конечно, эти реплики вообще таковым можно назвать. – Ты теперь каждый день будешь это делать? – Попытка отлынить неплохая, но всё равно уже попахивает словом «сдаться». – Скоро возможности не будет, я хочу натрогаться, – не увиливая, поясняет Арсений. Серёжа вздыхает и отводит взгляд. Вообще Арсений знает, что на самом деле, его любимому другу это нравится, просто… тот привык не питать надежд и – о, парадокс, – не привыкать. У них уже было так, что ветер почти унёс Попова в воронежские дебри, но они обсудят как-нибудь позже. Арсений восстанавливал порушенное доверие напоминая и себе, и ему, что нет никого дороже в этой вселенной, ближе и принимающее, чем он. – Перед смертью не надышишься, – усмехается Серёжа, почёсывая бровь. – Перед засухой не напьёшься, – передразнивает Арсений, подсаживаясь ближе, но не прикасаясь, – ну пожалуйста. Теперь-то Попов точно похож на кота с большими, искренне-просящими глазами, освещения бы ещё и будет совсем неотразимый эффект. Серёжа по-любому сдастся, и если не сейчас, то позже. – Ладно, – выдыхает он, от чего Арсений едва не подпрыгивает на месте. – Ты не пожалеешь, – уверяет и гладит, наконец, по руке до плеча и обратно. – Уже, – цокает Серёжа. – Тебе нравится, когда я так делаю, – озвучивает очевидное Арсений. В ответ тишина и скептическое выражение лица. Арсений проводит пальцами по линии скулы, ощущая, как короткая щетина щекочет подушечки, смотрит точно в глаза другим взглядом, уверяющим, что «всё будет так, как ты захочешь». Удивительная способность – проявлять инициативу, которая точно устроит обоих. Арсений выдыхает на губы, поглядывает на них, хочет облизнуть быстро свои, но нет, интригу нужно держать, чтобы даже знающих исход Серёжа томился в ожидании и, может быть, первым бы сорвался в поцелуи. И хоть главное сейчас не они, но Арсений очень за, чтобы сначала Серёжа попросту забыл о том, о чём его попросили. Под ладонью на груди бьётся сердце, от кожи сквозь слой ткани разносится такое тепло, которое прокатывается от пальцев до самого сердца мелко покалывающими мурашками. Арсений сокращает расстояние на пару сантиметров, едва задевает чужие губы своими, вдыхает чуть резче, чтобы невзначай, размкнув их, скользнуть по чувствительной коже. – Дразнишься, – усиливает накал ожидания Серёжа, совсем не спрашивая, тоже подхватывая игривость. – Разумеется, – и также плавно прижимается, сам не выдерживая. Арсений любит так: медленно прильнуть, неторопливо проскользить ладонями по плечам выше, обхватить одной рукой шею, а второй… сделать то, о чём просил. Пока губы горячо соприкасаются в поиске идеального темпа сосуществования, Арсений подцепляет резинку и осторожно тянет вверх. Он знает, что делать это нужно осторожно и постепенно, чтобы не выдрать и не сделать больно в физическом и моральном смысле. Едва волосы освобождаются от стягивания, Серёжа морщится, но от поцелуев не отвлекается. Арсений вслепую откидывает резинку, наверняка попадая на стол, сейчас это не так важно. Потом, если надо, купит такую же, благо знает, не в первый раз. Пальцы зарываются в длинные волосы, пока на губы слетает стон не то облегчения, ни то удовольствия. Хотя, это скорее комбо, потому что Серёжа крепче вжимается, опрокидывает Арсения на диван и с большим усердием зацеловывает. Именно поэтому Арсений упрашивал. Он мечтал когда-то уже совсем давно распустить волосы Серёже, хотел быть первым, но не вышло. Несколько особенно наглых девиц, когда ещё имели виды на его любимого друга, рисковали и срывали с него без спросу резинку. Тот злился, потому что это его личное пространство, на которое разрешения не давали. И только самому близкому человеку такое можно разрешить. Попов искренне считает, что по праву занимает это место уже много лет. Серёжа вдруг как срывается, мокро целуется и стискивает руки на талии. Арсений охает ему в рот, раскрываясь, раздвигая ноги, чтобы ничто не мешало им улечься привычно удобно. Если у Попова в голове только мысли о том, что он только для Серёжи, интересно, что тот думает в этот момент, раз так собственнически едва не рычит? Пальцы в волосах массируют кожу головы, отчего Матвиенко чуть не отстраняется. И Арсений знает, что это приятно. – Ты делаешь из меня кота, – слабо возмущается Серёжа, мелко уводя дорожку поцелуем к шее. – Не говори, что тебе это не нравится, – с придыханием парирует Арсений, массируя плавно и медленно. Где-то совсем глубоко внутри Арсений знает, что Серёже это очень нравится, это самое уязвимое место на его теле, находящееся в постоянном напряжении, потому его трогать запрещено всем. Кроме Попова, который точно знает, как именно нужно снять это самое напряжение. Забавно, что, казалось бы, с возможностями и обаянием Серёжи, можно было зациклиться на ком угодно, на «подходящей» девушке, например, чтобы никто ничего надумать не смел. Но, Арсений знает, что даже если начать всё сначала, Серёжа тоже выбрал бы его в ответ.