fantôme

      Смотреть в глаза — задача поистине невозможная, если брать во внимание всю ту настойчивость и задор, что обязательно отражает взгляд напротив. Практически впивается в тонкую кожу, ласково-ласково обводит скулы и цепляется за собственноручно подаренный в день годовщины галстук, что по привычке ослабляется. Оно и к лучшему: душил. Не давал вздохнуть, шевельнуться, проронить слово.       Впрочем, говорить и так не о чем. Все слова путаются где-то в районе глотки, которую шутливо норовят прокусить. Все слова смешиваются с запахом невыносимо крепких сигарет, остающимся в частности на кончиках пальцев. Те, в свою очередь, оттягивают тёмные пряди, так осторожно и на удивление несмело, будто Сакуноске боится в очередной раз получить выговор за испорченную укладку.       — Устал ведь?       Отвечать в пустоту совсем уж глупость — думает Анго, но почему-то поддаётся.       — Устал.       Ждёт, что прервут на полуслове, но так некстати вспоминает, что едва ли может расчитывать на что-то большее, нежели невесомые касания. А ведь наглые, как взаправду.       Пересилить себя бывает трудно, пусть даже это и значит подняться чуть выше самого дна. В противовес столь пылкому, он стеклянным – практически фарфоровая кукла – взглядом скользит по сильным рукам, тем не менее без всяких усилий вырываясь из цепкой хватки.       Почившему, по правде, уже плевать. Он усмехается другому так, словно создан был как что-то отдельное, к удивлению обладающее обособленным сознанием.       — Мы могли быть вместе, — и вновь Сакагучи почти ощущает на щеке грубую – его – ладонь.       — Я всё испортил, — воссозданный памятью образ удостаивается хмурого взгляда, при том так искусно пропитанного вечным раскаянием. Как всегда.       — Мы всё ещё можем быть вместе, — склоняет к самому отвратительному, окончательно уверяя мужчину в том, что всё-таки порождён его собственным, совершенно бесстыдным и погрязшем в неясных искушениях, разумом. Повинуясь так глупо, как предан был ему, бросает взгляд в сторону безоблачного весеннего неба.