ступени

Спящий Маринфорд был правильно тихим. Большинство разбрелось по койкам, а теперь должно было видеть уже десятый сон или притворится, что так и есть. Стены начали остывать после жаркого дня, рабочий собрались и скрылись в неизвестном Борсалино направлении. Они ему не нравились, ему вообще не нравилось, что что-то необходимо чинить. Так много. Он коснулся прохладного камня стены и медленно выдохнул. Маринфорд дышал ему в ответ теплым ночным ветром, касался оголенной кожи, которую ночами можно было не скрывать застегнутым воротом рубашки. Борсалино не хотел признавать, что воздух последнее время казался ему слишком удушливым. Он невольно потянулся и потер шею ладонью. Перемена температур ему не нравилась, нынешний климат ему не нравился. Борсалино воздохнул и хлопнул себя по карману, чтобы лишний раз удостовериться, что не забыл пачку сигарет. Вообще-то несколько лет назад он уверенно сообщил, что окончательно завязал с табаком, но сейчас без него неприятно тряслись руки и вообще хотелось их чем-то занять. Все лучше, чем перебирать края больничной простыни в плате сначала у одного источника проблем, а потом у другого. Ощущение удушения нарастало с каждым днем после их возвращения. Хотя именно возвращением это назвать было чертовски сложно. Борсалино видел многое, видел то, что надо было бы забыть и никогда в жизни не вспомнить, видел то, что обычному человеку, дозорному или пирату видеть бы никогда не хотелось, но только единственную в жизни картину он бы хотел забыть и никогда больше не вспоминать. Сны были плохие, в плохих снах дыхание Сакадзуки прекращалось, в таких снах врачи говорили, что он не пережил эту битву. В плохих снах Кудзан вообще не доживал до земли, а них он держался слабыми пальцами за пиджак Борсалино. В любых плохих снах были литры крови, тяжелый запах и желание завыть диким зверем от накатывающего ощущения отчаяния. Оно оставалось и в реальности. Борсалино потер переносицу и двинулся вверх по лестнице. Курить хотелось, а еще ужасно сильно не хотелось сидеть на месте, именно потому он оделся так быстро, как мог и вывалился на воздух. Он потопал вперед, вслушиваясь в собственные шаги, в шелест одежды. Все лучше, чем хриплое дыхание в больничной палате. За последние несколько дней он идеально выучил, как дышит Сакадзуки. За последние несколько дней он стал замечать, если дыхание Кудзана менялось. Никто из них не приходил в себя. Но никто и не пытался больше умереть. Борсалино решил, что предоставит в письменном виде отчет о смерти своих нервных клеток. Он обязательно предоставит заверенный и в двух экземплярах, а еще обязательно потребует компенсацию. Когда они очнутся, когда они будут в порядке, когда все будет, как обычно. Он нервно выдохнул и потянулся за пачкой сигарет, вытянул одну губами и чиркнул зажигалкой, прикуривая. — Там есть еще? Голос вырвал Борсалино из раздумий раньше, чем они перешли во внутренний нервный крик. Он вздрогнул и поднял взгляд от белого пятна собственной обуви. Их все еще действующий главнокомандующий будто бы постарел сразу на несколько десятков лет с казни Огненного кулака. И стал выглядеть еще более уставшим. Он всегда выглядел уставшим, сколько Борсалино его помнил. Он медленно кивнул и протянул полупустую пачку вместе с зажигалкой. — Не знал, что вы курите, Сенгоку-сан, — протянул он наконец, когда чужие пальцы вытащили сигарету. Сенгоку щелкнул и тонкий огонек выхватил мрачное выражение его лица и легкое пожатие плечами. Он сам не знал, что курит, кажется. — Не знал, что ты начал снова, — он не стал отвечать, зажал сигарету губами и слабым жестом пригласил Борсалино ближе к себе. Тот сделал еще несколько шагов по ступенькам и оказался на ровной поверхности. В Маринфорде не горели огни, он спал, как укутанный в теплое ночное одеяло ребенок. Все было бы хорошо, было бы, если бы его родитель сейчас не втягивал грудью заполненный сигарным дымом воздух. Борсалино оглянулся через плечо, выхватывая темный силуэт, но смотреть ему не хотелось. Вообще-то он был здесь ради спокойствия и одиночества. Сенгоку смотрел неотрывно вперед, тяжело дышал, но желание говорить не изъявлял. Борсалино в любом случае решил, что не мог уйти сейчас, потому он только затянулся еще раз до тянущей от табака боли в виске, поморщился и медленно выдохнул. Сенгоку оглянулся, смирил странным взглядом, убедился, что все в порядке и вернул Маринфорду взгляд. Едва ли большая часть нынешнего состава знала Конга, но почему-то Борсалино казалось, что даже он не заботился об этом месте, как заботился Сенгоку. Может быть слишком сильно, настолько сильно, что не был согласен просто так оставить его человеку, которому горосеи собирались довериться. Борсалино сглотнул и сам не заметил, что сжал фильтр с такой силой, что тот смялся и готов был развалиться. — Я хотел бы обвинить вас в том, что случилось, — Борсалино не особо заметил, как сказал это. Вообще-то сразу после он хотел обвинить себя, потому что не уследил, потому что каждый из них мог остановить их, потому что. «Потому что» было слишком много. — Ты можешь, — согласился Сенгоку, стало слишком понятно, что все это уже приходило ему в голову. Конечно, как можно было сомневаться. Но Борсалино покачал головой: — Это не было бы правдой. Как бы сильно ему не хотелось обвинить мир внешний в том, что его собственный внутренний мир превратился в место, которое едва ли отличалось от нынешнего Панк Хазард, этого нельзя было сделать. Нельзя было отменить долгий путь в бездну, который они проделали. — Они могли найти еще сотню поводов устроить…— он неопределенно махнул рукой. Битву? Сражение? Выяснение отношений с жуткими последствиями для обеих сторон? Дозор назвал это «инцидент», Борсалино решил придерживаться этого определения, пока мог. Слишком много произошло за последние двадцать восемь лет, слишком много неизбежного и непоправимого. — Придумали, как уже определить победителя? — Сакадзуки, конечно, — Сенгоку вздохнул, но про метод определения ничего не сказал. По количеству целых конечностей, наверное. Или по тому, что все давно предвидели именно такой результат. Кудзан не захочет слышать его, наверное, тоже знал точно заранее, но все равно не отказался. Это не было только ради кресла главнокомандующего. Борсалино медленно выдохнул, дотлевшая сигарета обожгла ему пальцы. Совсем про нее забыл, это Сенгоку затягивался и выдыхал, почти не останавливаясь. Хотелось впервые в жизни показаться себе и окружающим младше, чем он есть, хотелось попросить сказать, что все будет хорошо, но Борсалино не позволил себе это в ту ночь. И в другую не позволил. И в последующие. Это стало их маленькой традицией, вот так курить вместе, компания помогала лучше расслабиться, становилось хоть немного спокойнее. Борсалино шел наверх из своей постели, из лазарета, возвращался с островов после тяжелой работы, чтобы чиркнуть для них двоих зажигалкой. Едва ли он говорили еще после этого, даже если темы появлялись. Сакадзуки выглядел стойким, белый цвет шел ему, как и пост главнокомандующего. Кудзан старался выглядеть таким сильным, каким не был, когда бросил краткое прощание. Он не любил прощаться, а еще не любил долго задерживаться на одном месте. Борсалино передал от него крепкое рукопожатие Сенгоку. Хотел бы передать объятия, но не стал, потому что сам не получил. Выть волком хотелось еще сильнее, а еще пнуть что-нибудь очень больно, но он держался, утешаясь тем, что никотин — это тоже вред, что они пинают собственные легкие. Нью-Маринфорд напоминал их дом. То есть напоминал оставленный за спинами Маринфорд, Сакадзуки не мог не отдать приказ, им нужно было новое место. Им нужно было место, которое бы так сильно не напоминало о прошлом. Борсалино смог с этим смириться, как смог смириться с тем, что остался единственным следом от их троицы на посту адмирала. Как смог смириться с тем, что Сенгоку перестал здесь составлять ему компанию в ночных перекурах. Не перестал говорить, когда они встречались, но желторотые новички требовали внимания, а еще внимания требовал, кажется, почти вернувшийся в норму Гарп. Его желательно было держать подальше от Сакадзуки теперь. Гарп действовал даже эффективнее Кудзана, когда надо было достать новоявленного главнокомандующего. — Борсалино-сан, — кажется, теперь лестницы теперь были его любимым местом, потому что там можно было всегда обнаружить компанию. Иссё был темным силуэтом в темноте. Он слышал и чувствовал все, но сам обычно оставался практически бесшумным. Некоторые этого пугались, но едва ли это касалось Борсалино. — Добрая ночь, — ответил он в качестве приветствия, Иссё в ответ выдал одну из своих самых мягких и снисходительных улыбок. Борсалино не изучил еще весь спектр, но догадывался, что эта была искренней и приятельской. Он отпустил пачку сигарет из пальцев и вытащил руку из карманов. — Не думал встретить тебя здесь, — он намеренно перешел на неформальное общение, Иссё уловил это и едва заметно кивнул в знак того, что понял. Они не коллеги ночами, хотя бы когда-то. — Бывают веления судьбы, — нарочито загадочно протянул Иссё. Борсалино коротко ухмыльнулся, почему-то чувствуя уверенную руку Сенгоку. Это не было уже важно, он не хотел думать сейчас об этом. Возможно, все трое вообще больше не хотели думать об этом. — У вас одна привычка на двоих? — осторожно поинтересовался Иссё, его ноздри трепетали, когда он втягивал воздух. Борсалино не был удивлен, что от него самого тянуло запахом сигарет. Как и от Сакадзуки. — Если хочется, за это стоит отчитывать скорее Смокера, — ему захотелось коротко посмеяться, но Иссё не шутил, в его голосе казалось настоящее беспокойство. Борсалино встал так близко, чтобы его кожа улавливала тепло и чужие движения, но последних не было. Иссё был недвижимой темной статуей правосудия посреди Нью-Маринфорда. Но теплой статуей, живой, дышащей, а еще пахнущей чем-то очень приятным. Борсалино непроизвольно втянул воздух и выдохнул. Приправы, листья чая и что-то еще. Успокаивающее и греющее одним запахом. Иссё заметил это, обернулся на звук, и его улыбка стала будто бы еще мягче. Будто бы пытался успокоить, но ведь Борсалино не нужно было успокаивать. Не нужно было ведь? — Сегодня воздух холодный, — сообщили ему доверительным тоном. Пришлось выдать в ответ не очень опознанный звук, Иссё воспринял его за согласие и продолжил: — Возможно, нам было бы лучше зайти внутрь. Могу пригласить в свой кабинет. — Не смогу отказаться, — Борсалино сказал это, а уже потом подумал, зачем ему это. Он шел курить. Он шел посидеть в одиночестве, но запах и тепло манили за собой. Иссё действовал так практически на всех, исключением был Сакадзуки. Но Сакадзуки был во многом исключением. Иссё не дожидался звука шагов за спиной, он двинулся перед, будто бы только и ждал Борсалино. Может так и было, но притвориться, что происходящее – веление судьбы или простое случайное совпадение, было намного приятнее. Вообще много чего было приятнее, Иссё говорил что-то про лапшу впереди. Про чай тоже. А Борсалино тайно подумал, что если тот раз упомянет за этим самым чаем, что все когда-то будет лучше, ему можно будет поверить. Или притвориться, что он поверил.