вербена и ликорис

В Нью-Маринфорде температура всегда на несколько градусов выше, чем должна быть. В этом нет ничего неприятного, в этом совершенно нет ничего необычного, но каждый раз, когда возвращается, Борсалино бросает взгляд на высокие окна кабинета главнокомандующего. Сакадзуки кипит за работой, тонет в океане бумаг, потому что что-то неумолимо тянет его на дно. Есть пара догадок, что именно, но все предпочитают оставлять их при себе. Борсалино тоже, он слишком умен, чтобы тревожить медленно заживающие раны, он слишком умен, чтобы расстраиваться, потому что его никто больше не встречает, когда он возвращается в знакомые стены. Сакадзуки занят, у Сакадзуки есть обязанности. А у температуры нет никакого шансы выровняться до идеальной. Ему почти мерещатся темные силуэты, прижавшиеся спинами к нагретому камню, ворчащие друг на друга, потому что это вошло у них в привычку с самой первой встречи, остается только приветственно позвать, чтобы они обратили внимание на причину прийти сюда. Борсалино моргает и наваждение растворяется нежным воспоминанием где-то на подкорке его мозга. Вместо этого он встречается в коридорах с их новым зверем, совершенно не ручным, какими ручными они трое когда-то были для Сенгоку. Тигр не смотрит слепыми глазами, а голос его всегда отдаленно напоминает рычание, но он вообще-то милостив, а еще является безупречным собеседником. Борсалино втягивается в короткую беседу посреди коридора, ему все равно на усталость, потому беседа перестает попадать под определение «короткая». Иссё пересказывает ему последние дни, а может и недели, потому что Борсалино упускает слишком многое намеренно, он раньше не делал так, но сейчас едва ли может себя заставить. Иссё смотрит странно сожалеюще, пока предлагает добавку чая. У него всегда приятно пахнет, он сам пропитался травами и цветами, наполнился шумом листвы и высокой травы, это действует умиротворяюще. И умиротворение действует, пока Иссё не говорит, что Арамаки, что новообретенный неприрученный никем бык, наконец, кажется, стал спокойнее. Борсалино задумчиво и сосредоточенно кивает, он ждал этого момента. И совершенно не удивляется, когда спрашивает про состояние Сакадзуки, а тот оказывается не таким напряженным. Это закономерно. Растения тянутся к теплу. А еще растения ненавидят холод. Особенно тот, который тонким прохладным призрачным шлейфом тянулся даже через новые каменные стены, будто бы даже здесь всегда было его место. Знакомый темный силуэт у стены, прижимающийся к ней спиной, довольно улыбающийся и расслабленный, но оставшийся будто бы исключительно в памяти Борсалино. Во всяком случае его местоположение сейчас – загадка для дозора, горосеев и, наверное, для пиратов. Может оно и к лучшему. Дозор не любит говорит про то, что было два года назад. Борсалино тоже не любит, но иногда он оказывается слишком близко к казармам, когда захмелевшие от растянутой на всех бутылки, переходят к старым воспоминаниям. Шепотом, будто бы кому-то есть дело до их разговоров. Или будто бы не хотят тревожить собственные раны. Адмирал Аокидзи – имя, по которому они откровенно скучают, настолько, что перестают любить вспоминать о нем. Кудзан – имя, по которому скучает Борсалино, осторожно оберегающий память, но не стремящийся обращаться к ней слишком часто, страшно будет охладеть к нему. Бывший адмирал – человек, от упоминания которого один из действующих почему-то сходит с ума. Растения не любят холод – так сказал Иссё. Растения не любят холод – так повторял за ним Борсалино, когда смотрел на перекатывающиеся мышцы под покрытой едва заметными рубцами кожей. Никто из них трех не собирался подслушивать болтовню в столовой в тот раз, они просто случайно остались там на разных концах. Иссё сидел рядом, от него успокаивающе пахло травами и чаем, при таком освящении его шрамы казались совершенно черными. Борсалино подумал, что из пятерых только они с Арамаки ничем не отмечены. То есть из четверых, конечно. Разговор растягивался слухами и домыслами. О том, что лед и магма не только во время своих спаррингов были близки. О том, что ночами температура совершенно бесчинствовала, о том, что адмиралы всегда были ближе, чем могли сказать. Борсалино не ловил на себе взглядов, хотя все знали, что он тоже здесь, что он все слышит. Знали слишком хорошо, что ничего он не ответит. Арамаки мрачнел с каждой секундой, он был горячим по-своему, невыносимо и болезненно обжигающе горячим, но лед такая температура не смогла бы растопить. Он слишком хорошо чувствовал злость и ревность к человеку, которого здесь даже не было и больше никогда не могло быть. Даже если сам Арамаки уже получил то, о чем он мечтал. Заслужил, таскаясь за Сакадзуки утенком, щенком, привязанным и послушным, блестящим восхищенными глазами. Стоило только получить одобрительный взгляд, он начинал вилять несуществующим хвостом, считая это за признание. Сам Арамаки признавал исключительно силу. Особенно силу одного конкретного человека. Сакадзуки пришлось усмирить его, пришлось разнести вместе с ним плацдарм для тренировок, чтобы новый адмирал осознал свое место. Тот осознал, а еще именно в тот день в его глазах заблестело то восхищение. Немного пугающее, потому что оно поглощало все другие чувства, потому что оно блестело глубоким озером, на дне которого пристроились мерцающие звезды. Арамаки смотрел на человека, который практически втоптал его в землю, Арамаки был готов теперь всю вечность провести у его ног. Сакадзуки не был человеком, которые легко располагают к себе людей, а еще не был человеком, который бы легко делился собственным расположением. Его проняли бесконечно долгие годы бок о бок и бесчисленные передряги, из которых они втроем выбирались умом, совместной работой и капелькой удачи. А еще, как оказалось, его могут пронять бесконечно преданные глаза. Борсалино убедился в этом, убедился в том, что спустя несколько лет Сакадзуки смог почувствовать спокойствие, стоило ему только вынырнуть из кабинета и потребовать к себе Арамаки. Каменные жесткие черты лица остались такими же, грозовое небо в глазах тоже, разве только Борсалино уловил знакомые проблески солнца в них. В чем-то Сакадзуки не менялся. Они говорили и говорили, Борсалино не прислушивался, почему-то его гораздо заботило то, как близко от его руки были рука Иссё. Тот слишком отчетливо чувствовал все скопившееся в воздухе волнение. Может искал поддержки, а может предоставлял её сам, во всяком случае он только удовлетворенно улыбнулся, когда Борсалино позволил их рукам соприкоснуться. — Да заткнитесь вы уже, когда это было то, — Арамаки сдался своему порыву. Его грудь тяжело вздымалась, а с волос стекали капли пота. В столовой действительно было невыносимо жарко. Арамаки опустил руки, больше не держась в закрытой позе, в случае необходимости он готов был вступить в бой, не так уж и важно, был бы этот бой словесным или физическим. — Он прав, народ, завязывайте трындеть, два года прошло, а вы все об этом, — Смокер подал голос. Смокер, которого едва ли можно было понять. Он был, как натянутая струна с тех самых пор, как увидел израненного Кудзана в лазарете, и держался натянутой струной до сих пор. Напряженный заряженный курок, который может выстрелить в любую секунду, но почему-то не выстреливает. Борсалино не хотел думать про Смокера, по тому было все слишком очевидно, он пытался спрятаться подальше от командования и Маринфорда, возвращаясь только в исключительных случаях. Смокер поднялся первый, слабо пошатываясь, будто бы он единственный, кто сегодня действительно приложился к бутылке. Глухие шаги и хлопок двери, Иссё поморщился, будто почувствовал что-то неприятное. Борсалино тоже уловил это где-то на уровне инстинкта, даже не обращаясь к воле. Остальные легко заворчали, но шумно повставали со своих мест, отбой должен был быть ужасно давно, а теперь еще и настроение полностью пропало. Арамаки дожидался момента, пока они, а другие адмиралы начнут подниматься. Его касание обожгло локоть через ткань. Борсалино почувствовал в нем невероятное количество напряжения, а потом увидел во взгляде смятение и непонимание. — Можно один вопрос, — Арамаки отпустил его, отошел на шаг назад. По груди стекали капли пота, татуировка резкими линиями слишком сильно бросалась в глаза, а может просто Борсалино не хотел видеть океан и звезды в его глазах и напряжение в чертах лица: — почему они не сражались до смерти? Арамаки определял положение вещей в мире силой. Арамаки знал, что жизнь слабых находится в руках сильных. И Арамаки точно знал, что сильный может отметить кровью свое превосходство. Борсалино изобразил задумчивость, помедлил, потому что ему не хотелось отвечать на это. Иссё за его плечом терпеливо ждал, ему, видимо, не хотелось возвращаться в одиночестве. Хотя у Иссё могла быть еще тысяча причин стоять здесь вместе с ними. — Кудзан никак не может навредить дозору. И никак не захочет мешать тебе, Арамаки, — ему и не нужно было отвечать на поставленный вопрос. Это осознание мелькнуло вспышкой света в голове, Арамаки не хотел слышать прямой ответ, он хотел знать, что не имеет никаких помех. Сакадзуки должен был бы сказать ему это сам. Теперь Сакадзуки остается это только подтвердить. Напряжение на чужом лице не спало совсем, но оказалось заметно слабее, он благодарно кивнул и сунул руки в карманы. — Спокойной ночи, — миролюбиво бросил ему в оголенную спину Иссё. Арамаки замер на пороге, сдавленно пробормотал ответ и скрылся в темноте. Этого было достаточно. — Вам тоже спокойной ночи, — будто бы на огромного спокойного тигра совершенно ничего не могло повлиять. Иссё по-звериному урчал и шелестел бескрайними просторами лесов одновременно, Борсалино помедлил, он чувствовал усталость вместе с нежеланием отправляться спать, его колебание легко уловили: — или хотите еще чай? — Не буду отказываться, — сказал он с едва ощутимым облегчением. Во всяком случае ночь обещает пройти спокойно. Сегодня им вряд ли нужно что-то другое.