Топь

      Ярость по своей природе подобна вспыхнувшему пламени. Горит ярко и ослепляет, сжигая мосты и ориентиры. Словно купол, под которым ты находишься, не в силах выбраться, пока огонь этот не погаснет. Ощущения выныривания из этой дымки, подобно второму рождению.       — Марат, хорош! — резко кричит старший, ведь прекрасно видит, что лицо пацана, что под ним лежит безвольно, уже больше на кровавое месиво похоже, чем на ебло смазливое.       У Суворова глаза застилает животной злостью. Говорил же ему, блять: «Не суйся сюда, иначе урою». Говорил, сука. Просил его и предупреждал ни единожды, чтобы не пришивался; чтобы жизнь себе не ломал, да не окроплял её кровью с грязью уличной напополам смешанной. Хорошо ему с парнем было общаться. Приятный паренёк, и по душам быстро они сошлись. Чушпан? Ну и похуй как-то было. Своим же стал за время их похождений и все вечера, что они в комнате провели его, хуйнёй маясь разной, но такой весёлой и увлекательной. Не хотел он для него судьбы этой. Ой, не хотел. Не создан он, неженкой будучи, для улиц жестоких. Вроде и всё равно должно быть как-то, ведь знали они друг друга не более нескольких недель, да почему-то уж слишком быстро он ему близким товарищем стал. Возможно, что даже другом. Думал, что убережёт его. Нихуя не вышло. Пути назад нет. Только в омут с головой.       Адидас-младший сидел на бёдрах Васильева, и метелил его уже добрых минуты три, прямо по роже его интеллигентной. Держа ногами пацана крепко, чтобы тот не рыпался. Вовсе не желал до такого состояния довести, боже упаси, но обида дала о себе знать. Не послушался его Андрюха. На угрозы наплевал, зная, что другой их в реальность не перенесёт. Подкупить ещё этим номером жалким вздумал. Хотя и где-то в глубине души гордость брала, когда он заученные его же фразы слово в слово повторил и в глаза пристально глядел. Его пацан. Воспитал на свою голову. Долбоёб.       Казалось бы и сам понимал, что уже пора немного сбавлять обороты, а понесло уже так, мать не горюй. Выверенные удар за ударом — хоть так эмоции выплеснуть можно, раз поставили их вместе.       Андрей вообще не вдуплял, находясь где-то на периферии сознания, но сообразил — отрубаться сейчас нельзя ни в коем случае, насколько бы дико сильно не хотелось. «Держись! Ты теперь самый настоящий пацан!» — вот он и собрав яйца в кулак принимал удар за ударом, даже пытаясь махать по сторонам, стараясь угадать, где сейчас Марат, и куда бить-то нужно. Немногим ранее даже попасть по его лицу один раз смог, нос разбивая. Вот это достижение! Перед глазами всё рябью шло такой, что даже телек самого хуёвого пошиба показался бы идеальным.       — Кому я сказал, скорлупа? — намного громче и жёстче рыкнул на Суворова Валера. — Адидас, сука!       Неожиданно услыхав прозвище старшего брата, его словно вышибло из этого забытия. Сошло всё наваждение на нет и он начал потихоньку осознавать до чего довёл парня, распластавшегося под ним. Тот был едва вменяем и ему даже стыдно стало на секунду, после чего пришло чёткое осознание — он сам этого хотел. Кто он такой, чтобы отказать ему в этом. Ноги слегка дрожали от переизбытка эмоций, и он кое-как смог подняться на ноги, опираясь руками о землю, по сторонам от головы Андрея. «Ну и разукрасил», — промелькнула шальная мысль.       Чётко и уверенно Марат протянул руку Васильеву. Величаво, словно барин какой, смотря на него уверенно. Выдержал. Не сдался. Настоящий универсамовец. Другой даже и не с первого раза, но всё же смог ухватить руку помощи, протянутую так радушно. Ухватился так крепко, будто над пропастью висел и единственным путём к спасению была рука окровавленная.       Вставать на ноги было вовсе нелегко. Всё лицо было измазано юшкой из крови и слюны. Рассечённая скула, бровь; нос к хуям урытый и губы в мясо. Тело всё ныло, но даже под страхом смерти не признается в том, что ему нехорошо, и от боли он почти отрубается. Мужик, хули.       Пошатываясь, Андрей уже кое-как мог пьяно стоять, все усилия пустив на то, чтобы глазами заплывшими свой взор сосредоточить на парне напротив него самого.       Суворов медленно зашёл за старшего, представляя взору того новоиспечённого члена Универсама. Валера без лишних слов подошёл, и крепко, с размахом пожал руку.       Так один за одним и начали все возраста подходить к Андрею и руку его практически не дрожащую пожимать. В братья приняли новенького. Отныне в одной лодке плыть им. И тонуть в случае бедствия предстояло вместе.       Каждый из пацанов уже отошёл, да встал позади парня, и лишь Марат остался последним, кто подле старших, напротив бывшего музыканта остался. В руках трясучка была страшная. Накрыло его так, что мама не горюй. Резко вперёд подаваясь, он обнял Васильева, в загривок тому утыкнувшись, несмотря на руку протянутую. Голову его аккуратно попридержал, и вниз её немного опустил, чтобы кровь могла спокойно из носа стекать наземь.       — Добро пожаловать, — тихо прошептал ему Адидас-младший, и отстранился, отойдя на пару шагов назад.              Вроде и устаканилось теперь всё, а вот клокотало что-то внутри, да наружу рвалось страшно, как бы он не старался взять себя в руки. Он знал точно, что этот разговор насчёт пришития они не закрыли явно. Между собой, конечно же.       — На сегодня всё, — прокричал погромче Турбо, тем самым давая команду разбредаться всем, кто куда.       Вечерело.       Суворов наверняка знал, что это недоразумение белявое до дома проводить будет именно он, чтобы тот не свалился поди куда в сугроб, да не замёрз там с непривычки. Официально теперь на равных. Можно и вместе мелькать перед своими. Чушпанов среди них более не водилось.       — Пойдём, пацан, — нарочисто выделив новоприобретённый статус, он был уже у калитки, но обернулся за спину, чтобы поглядеть, идёт ли товарищ за ним. – Идти хоть сможешь сам?       Мальчишка в ответ что-то нечленораздельно пробурчал, и головой лёгонько кивнул. И на том понятно.       — Вот и отлично!       По прошествию минут десяти молчаливой ходьбы, Андрей стал понемногу приходить в себя и до конца принимать произошедшее, и насколько колоссально одной фразой развернулся его жизненный путь на иную дорогу. На губах появилась совершенно непрошенная, но такая искренняя улыбка, которую как нельзя вовремя, боковым зрением заприметил идущий рядом парень. Следил всё же, и как бы он не хотел это для самого себя признавать — действительно слегка волновался за состояние паренька. Сам ведь его отмудохал, пусть и заслуженно.       — Чё ты лыбишься? Совсем дебил? — поинтересовался с непониманием Марат.       «Мозг ему совсем отбил, или что?», — подумалось кратко про себя, и он развернулся боком, преградив ему путь.       — Нет. Просто теперь я с тобой. Со всеми вами. Пацанами. Радостно как-то на душе, Маратик.       Действительно. Солнышко закатное словно светило ярче этим вечером или кровь попросту от головы так мощно отлила — хуй прознаешь.       — Раз ты так счастлив, может покурим втихаря, а? Пошли за гаражи на наше место. Отметим, так сказать, пока старшаки разошлись, — заговорчески со своей фирменной улыбкой проговорил Суворов.       — А почему бы и нет? — с чрезмерным энтузиазмом согласился Васильев.       «Нашим местом» эти двое величали промежуток между двумя заброшенными гаражами в старом кооперативе, которые волшебным просто образом находились на ничейной территории. За ними далее виднелось лишь огромное поле с посадкой лесной поодаль, а в лютые зимние завывания ветров здесь можно было спокойно укрыться и скурить несколько сигарет за разговором. Место Марат забил для себя, откопав случайно, когда некоторое время назад уже достаточно устал отхватывать пиздюлей за то, что палился частенько, и услужливо поделился райским уголком со своим другом. Великая честь в его понятии, не иначе.       Сигарет у Васильева как и всегда при себе не было, а потому он молча прислонился спиной к стене гаража, выжидая и взглядом прослеживая, как парень достаёт сигареты со спичками из кармана и привычно оглядывается по сторонам. «От греха подальше», — как говорится. Протягивает пачку, заставляя взять одну Андрея, пока сам вальяжно берёт и зажимает фильтр губами, в то время, как поджигая спичку настолько уходит в собственные мысли, что та едва ли не сгорает, пока он её наконец не подносит и не поджигает сигарету, наполняя дымом лёгкие.       В этот миг Васильев уже не может молчать и сдерживать переполняющие его впечатления и начинает всё щебетать о том, что они братья чуть ли не кровные отныне и расспрашивать о том, что не совсем разбирает в устройстве иерархии группировки, позабыв вовсе и о сигарете той многострадальной.       Суворов затягивается раз за разом как-то порывисто и подозрительно замолкает, а тот и не замечает якобы.       — Андрей, я же тебе говорил не приходить? – произносит он как-то низко и слишком серьёзно.       — Говорил.       — Говорил. А я же говорил, что убью тебя, если сунешься, Васильев? — промолвил Марат. — Обо всём талдычил же, сука.       Ситуация становится патовой чересчур стремительно, и вот блондин уже оказывается зажатым между стеной и телом Марата.       Пиздец.       А у того внутри всё закипает и тормоза срывает нахуй. Даже расслабление от никотина не усмирило странный порыв, что проявил себя внезапно. Хочется разорвать парня прямо на месте. В мыслях так и рисуются картинки избиения парня, пока до слишком уж умной башки того не дойдёт, какую хуйню бесповоротную он натворил.       Рыпается резко, вбивая его в стену, всем телом, а взор совсем тёмным становится. Туманным, как и его сознание. Теперь ты с улицей, пацан. Привыкай к правилам.       Поддавшись рвению, он утыкается в ухо Андрею и дышит тяжело, а тот молчит, сучёныш, понимая, что сейчас Марата злить ещё сильнее не хочется.       Мир вокруг замирает и оба выжидают, что будет дальше. Андрей желает уберечь себя, насколько можно, а Марат себя сдерживает от самых глубинных желаний. Раскромсать. Истязать.       Словно в пьяном бреду он опускается головой ниже и врезается зубами в измазаную кровью шею Васильева. Дорвался зверюга. В животе странное, неизвестно откуда появившееся тепло разливается, в то время как Андрей выдыхает резко и так глубоко, что Суворова ведёт ещё сильнее.       Это даже на злость перестаёт походить, а больше смахивает на подобие безумия, когда он проводит медленно языком мокрым по измазанной коже.       Андрея захватывают новые ощущения, доселе неизведанные. Становится обжигающе горячо, тесно, и даже если это отнюдь неправильно — ему это отчего-то нравится. По телу проходит приятная дрожь от прикосновения горячего, и завыть хочется, но он успевает заткнуть рот, и лишь шепчет:       — Марат, — слетает с губ имя, больше подходящее на сдавленный полустон-полухрип.       От такого произношения, у Суворова-младшего в животе взрывается сверхновая. Так его собственное имя ещё никогда и никто не произносил. Зубы на коже размыкаются и парень губами скользит, размыкая их и сводя вместе смазанно, целуя.       — Ай, сука! – хрипя, немного сорвано вскрикивает Марат и подрыгивает от неожиданности.       Сигарета, о которой он и думать забыл, догорела до фильтра и опалила пальцы.       Они точно не заговорят вслух об этом, молча пытаясь скрыть своё возбуждение, расходясь по домам.