Андрейка

      Когда Марат всучивает ему кепку, Андрею страшно. Не возьмёт — по роже получит от Марата, возьмёт — получит от матери. Они прощаются и Андрею руку жжёт больно. Он прячет кепку-сеточку под пальто и прижимает к себе так крепко, будто на него сейчас же кто-то выпрыгнет — а кто-то ведь может — и отберёт к чертям собачьим. Марат кричит ему что-то обидное вслед, когда он вышагивает в сторону дома, расставив руки в стороны. Скользко же. Дома он обещает матери вернуть ту Марату, а сам хранит у себя в комнате под матрасом — двадцать пять рублей всё-таки, его первое воровство.       Андрей просит его научить драться. Ну, на всякий случай. Марат бьёт его в грудь и валит на пол, а Андрей только вскрикивает и колотит его по спине, как не в себя. Смешно ему, видите ли.       — Э-э, чушпан, смотри как надо!       И прикладывает его головой об пол, гадко усмехаясь. Они дерутся ещё немного, катаются по полу и смеются, пока Марат не проезжается ширинкой по его бёдрам, сдавленно выдыхая Андрею в висок. Тот молчит с секунд пять, а затем спихивает его с себя и садится писать за него домашку по английскому.       Он учит его играть «Седую ночь» на пианино, хотя у самого еле выходит, Марат бьёт пальцами по клавишам безо всякой грации, а преподаватель по фортепиано набил бы ему за это морду. Андрей бы посмотрел на это. Когда он направляет его руки куда нужно, то получает локтём в грудь. Вот так благодарность.       Когда за матерью хлопает дверь — Андрей расслабляется. Он только что помереть был готов, лишь бы не играть ей «Лунную сонату». Сейчас он с каким-то остервенением бьёт пальцами по клавишам про себя повтряя:       «Фа-диез, ля-диез, фа-диез вверх, фа-бемоль, ля второй, фа и ля вниз. Фа, фа-диез выше, фа-бемоль, ля-диез вниз, фа диез…»       Марат скачет рядом, размахивая клюшкой. Поёт что-то себе под нос и будто ничего вокруг не замечает. Андрею порой кажется, что он вот-вот заедет ему по лицу, поэтому пригибался, вытягиваясь. Кусает разбитую губу и настукивает что-то ногами по полу себе в такт.       Они курят прямо в квартире, Марат выдыхает дым ему в лицо, а Андрей отнекивается. Но чушпаном быть, само собой, не хочется совсем. Поэтому он затягивается, сваливаясь Марату на плечо. Он хрипит, а тот смеется, хлопая его по спине.       Марат совсем не хочет заниматься английским, показывает ему фак и шлёт нахрен, а Андрей перекидывает ногу через его бёдра и садится сверху, подаваясь вперёд. Они толкаются только для вида, чтобы никто не подумал, что они блядские пидоры. Думать-то некому.       Вечером они идут бить кому-то морды, Андрей даже не в курсе. Марат покупает ему мороженое и съедает сам добрую половину. Андрею остаётся только облизать пару раз и грызть оставшуюся палочку с остатками шоколада.       — Нехер на холоде мороженое есть, Андрейка.       Марат идёт куда-то во двор и громко шаркает ногами, а Андрей, вцепившись ему в руку, едет по льду следом. Он буквально катится, а когда они резко останавливаяются на чужой улице — не успевает остановиться и въезжает прямо Марату в ноги. Они падают, ругаясь, а затем слышат хруст снега где-то слева.       Марат орёт, что Хади Такташ — чушпаны и они бегут по сугробам, скатываясь по обледенелым лестницам в какой-то подвал. Когда он там же прижимает Андрея к грязной стене и впечатывается в его дёсна, грубо, чтоб не по петушиному, вылизывает его рот, а потом сплёвывает на землю — Андрей только хлопает глазами. А потом сам целует.       Марат целует его шею и холодный нос, кольцом пальцев крепко сжимая член, а Андрей лезет ледяными руками ему под куртку. Он мычит ему в губы и скребёт ногтями по кирпичной стене, выгибаясь навстречу неумелым движениям. Когда его ноги сводит в предоргазменных судорогах, кто-то харкает Марату в спину и шепчет: «Пидоры сраные».       — Сука, на глаза мне только попадись! Я тебе башку проломлю, тварь! — Марат надрывает глотку и машет руками, а Андрей шипит, хватая его поперёк груди и удерживая. Не к чему Марату сейчас лишние драки, а тем более за такое. — Стой же ты.       На следующие сборы Марат приходит с разбитыми в мясо костяшками. Андрею больно.       Они не говорят об этом особо, просто зажимаются по углам и порой дерутся, потому что Марат кусает ему губы до крови, а Андрей слишком сильно царапает спину. Он оказывается под Маратом вместо инглиша и смешно морщит нос, а Марат таскает ему из дома конфеты «Рот Фронт» и какие-то вкусные пряники.       Когда Андрей курит с рассечённой, сидя на корточках перед Маратом в пятом часу утра, они понятия не имеют, что будет дальше. Марат дрочит под одеялом на ворованую фотку Андрея из фотоальбома, ловит оргазмы от музыкальных тонких пальцев на своём члене, а тот пытается бить морды всем, кто косится в их сторону. Марат ненавидит пидоров и иногда ненавидит себя, целует Айгуль и ничего не чувствует. Марат прижимает Пальто к стене и внутри тысячи фейерверков взрываются. Пиздец какой-то.       — И так нормально, — говорит Марат, когда Андрей что-то спрашивает про их отношения. — Зачем нам эти пидорские разборки.       Андрею ведь хочется нормально, по-человечески, но какая к чёрту человечность и нормальность, они с Маратом соревнуются, кто дальше плюнет и выламывают двери магазинов ради каких-то булок по 30 копеек. Есть-то хочется, не домой ведь бежать. А ещё каждый день смотрят глупые мультфильмы с найденных на полках кассет и ржут, как придурки.       — Придурки, — хмыкает Вова, проходя мимо комнаты с бутылкой лимонада.       Марат видит, как краснеют уши Андрея, когда он смотрит ту кассету. Отводит взгляд блестящих глаз, заламывает пальцы. Смущается, хочет. Он проходит мимо него, задевая бедром. Дымить в чужом туалете стыдно, но как же сейчас похрен.       Только Андрей заходит, Марат впивается в него грубым поцелуем, дёргает замок на ширинке и ведёт руками по короткому ёжику волос. Андрей мычит ему в губы и сам жмётся ближе, двигает бёдрами навстречу, дышит загнанно так, прерывисто.       — Что, Андрейка, не терпится? — Марат двигает рукой резко, пока он скользит пальцами по чужой головке, размазывая, пытается также. Андрей в этих делах ещё более неумел и стеснителен, но им и так хорошо. — Тише, тише. Давай, Андрейка, спокойней.       Он кончает первым, запрокидывает голову, когда Марат выдыхает ему в шею и стонет, чувствуя ладонь на своём рту. Марат следом почти неслышно.       Они сидят на трубах в метре друг от друга — теперь страшно. Не говорят, не дерутся, не курят даже, просто сидят. Андрею задувает под куртку, а Марату как-то всё равно.       — Пиздец какой-то, Андрейка.       Марат тянет ему жвачку, а потом отнимает ту у него же изо рта. Учит его надувать пузыри, поделив её пополам, у Андрея почти получается со второй попытки. Марат хлопает его по плечу да так сильно, что тот чуть ли не падает. Сидеть с ним вот так вот — странно и холодно, но приятно. Где-то там внутри. Андрею хочется спросить, хочется хоть что-то понять, но он молчит.       Он идёт домой, чувствуя себя фигуристом, Марат шагает метрах в десяти от него. Они вроде и рядом, а будто незнакомы. Больше никто не зовёт их пидорами, Андрей даже знает, почему.       Когда он останавливается около подъезда, Марат кричит ему в спину:       — Слышь, Андрейка, — он не оборачивается. — Я ж им глотки всем за тебя перережу.       Андрейка знает.