местный бар в Питере.

Звук хлопающей двери прохладного подъезда, в котором всё также порхал смрад табачного дыма после всяких алкашей или курящих подростков. Антон поднимается по небольшой лестнице, да прокрутив ключ в замочной скважине, заходит в квартиру. Он помнит лицо Екатерины, которое было столь задумчивым и подозревающим и искренне надеется, что она ничего не поймёт, ибо о пидорском клеймо младшего будут знать не только он и Ромка. И на душе больнее, сквернее да тяжелее становится, а глаза голубые после той ночи туманными кажутся, ибо дымка боли в них порхает. Антон не видал ранее, как выглядит взгляд трупаков, но кажется, с уверенностью может заявить, что он выглядит не лучше. Раскаиванию Ромки хочется верить меньше, чем ехидной улыбке Смирновой, а самой мучительной, долгой смерти хочется желать ему больше, чем покоя и счастливой жизни. Антон стягивает с себя куртку, да вешает на крючок, а после и ботинки снимает. Он уставший, сонный и хочет просто отдохнуть; а может, и сдохнуть, но это уже более саркастичное желание. Естественно, первым делом он пятится на балкон; там как обычно — хмурый вид с окна, лай бешеных собак и отвратительная погода, подразумевающая собой уже холодный, вечерний ветерок, да слабый гром и тучки; неужели, дождь пойдёт? Приблизив мелкий огонёк к кончику сигареты, младший усердно затягивается, да дым из прокуренных лёгких выпускает; сладко это ощущение, но в сон ещё сильнее клонить начинает. Парень не успевает и опомнится, как его откликает знакомый голос. — Тош!— Ромка ловко взбирается, да старается руками о подоконник удержаться. — Блядь...— тяжко выдыхает Антон, глаза сонливые прикрыв, — Что тебе надо?— говорит вроде безмятежно, со спокойствием, что явно отличается от его поведения с утра. — Ну, я это...— старший мнётся слегка, — Извиниться хотел. — Извиниться?— тональность голоса повышая, да брови вскидывая, смотрит на виновато выглядящего Пятифана, — Лучше пусть мамашка твоя извиняется за то, что родила тебя - уёбка.— фыркает, переходя на личности. Шатен готов выслушать что угодно от любимого, просто лишь-бы голос услышать. — Да, я понимаю, я поступил неправильно...— голос Пятифанова задрожал слегка, а ветер ледяной покрыл собою его кожу, отчего по той мурашки пробежали, — Но, Антош, я ведь извиняюсь и полностью раскалываюсь в этой хуете.— старший руками разводит. — И что?— наклоняется чуть вперёд, смотря в глаза, — Если ты извинился, то я тут, думаешь, буду на коленях перед тобой ползать, как собачка?— говорит с подавленной яростью, но всё равно выглядит агрессивно, — Нет уж, Ром. Слишком ты о себе высокого мнения.— выбрасывая окурок, опускает глаза. — Ну...— шатен снова замялся, незаметно ёрзая ногой. — Я ведь люблю тебя. — Я тебе не пидоростня, чтобы с мужиками сосаться.— говорит твёрдо, едко. Он отвернулся, а после его губа нижняя задрожала, — А из-за твоих, сука, желаний - я теперь пожизненно пидорас! — Антош...— в попытке выдавить из себя хоть что-то, с состраданием на мятежного парня смотрит. — Не называй меня так, мудак.— с хлопком закрывает окно, да вновь оставляет отчаянного Ромку в одиночестве. Честно, младший искренне логику Пятифана не понимает; сначала изнасиловал, а потом приходит и просит прощение? Блядь, да за такую хуйню надо не словами отрабатывать, а делом, так ещё и каким делом — так это просто сверх-извинения. И Антону кажется, что старший ни капли вины не ощущает, потому так просто и без стыда приходит сказать пару ласковых, в надежде, что Петров из-за этих извинений тут же ему отдастся со словами “Боже, Ромочка, да я весь твой!„. Ненависть и отвращение — они слились в единое, и пока, готовы пренебрежительным ядом срываться с острого языка. Петров убьёт морально, сожрёт чужую самооценку так, что та ниже плинтуса поплывёт; но чтобы это сделать, надо для начала поднять своё самолюбие, однако если младший сейчас будет кого-то унижать, то в голове будет летать одна фраза: “А ты типа лучше, да?„ И будь не та ситуация прошлой ночью — Антон бы оставался холодным, безэмоциональным, безжалостным, исподлобья бычьими глазами смотрящим пареньком. И лучше уж быть остаться недоверчивым и молчаливым, а не грязным, выебанным пидором. А ложась на кровать, блондин старается позабыть весь сегодняшний день, да вновь пострадать от лёгкой бессонницы, послушать шуршание листьев за окошком, да звук летающего, мятежного ветра. Глаза быстро закрылись и раскрыть их уже тяжело — слиплись от усталости. ****** Холодная рука скользит по упругому бедру, заставляя покрываться мурашками. — Малыш, ты такой сладенький.— целуя чужую шею, смазливо шепчет Роман. А младший и пошевелиться не может — тело не движется, будто сонный паралич тело схватил. Он лишь пускает слёзы, да еле как выговаривает слова. — П-пре..— сглатывает, — Прекр-рати, бляд-дь...— речь обрывается из-за непонятно откуда взявшейся нехватки свежего воздуха. Антону плохо; хочется рыдать и орать — ничего другого больше. Он бы оттолкнул от себя старшего, но тот слишком силён по сравнению с беспомощным под ним парнем, что так или иначе выливал много горячих капель из несчастных глаз. — Ну, Тош, чего ты так скромничаешь?— ласково бормочет Пятифанов. Он резко сжимает чужое бедро, отчего младший выгибается не по собственной воле, да хриплый стон с гортани срывается. Блондин резко распахивает глаза. Он тяжко дышит, чувствуя, как покалывает в груди. Это был наиболее удачный кошмар за всю его жизнь. Петров глянул в окно — четыре утра. Четыре глубоких, тёмных утра и тихий ветер. Тыльной стороной ладони он вытирает ледяной пот с лица, да прикрывает глаза, шепча запористое - „блядь...” Естественно, тело охватывает страх за то, что этот сон вновь повторится, но пока что младшему остаётся лишь запить таблетку успокоительного и в уставшем виде опуститься на кровать, уперевшись локтями в коленки и взявшись за голову. Парень вновь заглядывает в окошко. Погодка, на удивление, неплохая, и он замечает, как улица уже слегка посветлела; солнышко едва начало подниматься, да освещать собою ёбаный Санкт-Петербург. А закуривая "утреннюю" сигаретку, да выдыхая едкий дым, блондин мучается от навязчивых мыслей по типу — “А вдруг это повторится в реальности, но я уже буду не пьян?„ — “Блядь, какой-же я жалкий, ною из-за обычного сна...„ — “Слава Богу это всего лишь ёбаное сноведение!„ — и прочее. Тяжко жить со взрослой травмой на душе, но увы, уже поздно что-то менять, а на нормальные извинения Антон даже не надеется. ***** На часах уже красуется девять утра и тридцать шесть минут, а Петров до сих пор страдает от своих ужасных мыслей и раздумий. Желудок ноет по пище и хочется перекусить чего-нибудь, ну а в холодильнике, как говорится, "мышь повесилась". — Блядь, надо бы в магаз сходить...— пролетает в мыслях Петрова, а сам парень слегка водит кончиком языка по внутренней стороне правой щеки. Он неспеша встаёт со стула и в комнату заходит, да в тумбочку глядит. Там красуется заветная тысяча рублей. — Тут хватит максимум на хлеб и макароны,— думает парень, да фыркает под нос, раздражённо закатывая глаза, — Блядство какое-то. Взяв с тумбочки свои последние сбережения, блондин направляется к выходу, прихватив пачку сигарет и телефон. Натягивая куртку, он вновь в мыслях зависает, и даже не замечает, как уже приближается к выходу из смрадного подъезда. Сейчас ему также плохо, как и ночью после того сна; пусто в душе также, как и в желудке, да голова побаливает чуток. Он просто спокойно шагает по тротуару, оглядывая деревья, природу, и пытаясь отвлечься от безутешной душевной боли. Его даже тошнит слегка, и всё из-за постоянного голода; так и до РПП дожить недолго осталось. Парень уже подходит к знакомому в магазине, как что-то неожиданное заставляет его остановиться. — Э!— слышится справа, где-то за углом. Младший в сторону глядит, да замечает фигуру какого-то парня, идущего в его сторону; на вид лет восемнадцать, может семнадцать даже. Волосы рыжие такие, кудрявые слегка, заросшие, да обрубками из под шапки-бини торчат, а глаза светло-карие. На нём какая-то куртка весенняя, чёрная, и штаны “Adidas„ того же цвета. — Тебе чего?— как только парень ближе подходит, спрашивает Антон. — Да так, поболтать хотел.— с ноткой подозрительного, да саркастичного дружелюбия усмехается незнакомец. — Я тебя даже не знаю,— возмущается младший, — О какой болтовне речь идти может? — Ну, не знаю,— рыжеволосый хищно ухмыляется, ёрзая руками в карманах штанов, — Может меня ты и не знаешь,— нагнитает, да харкает в сторону. — Зато Катюху мою ты о-о-очень хорошо знаешь, сукин сын.— и тут вспоминается вчерашний разговор у Смирновой на кухне, где она говорила о каком-то странном парне, что к ней клеится. — Чег..— и речь обрывается от того, что младшего грубо за воротник куртки хватают, да толкают в сторону подворотни возле магазина, — Ты чё делаешь?!— возмущённо взгляд на незнакомца поднимает. — Хочу тебе урок задать!— рыжеволосый одной ладонью сжимает край чужого воротника, да кулак заносит. Блондин зажмуривается, сразу ожидая удара, и он его, естественно, получает. Неистовая боль в челюсти где-то отзывается, а сам младший на коленки переворачивается, ладонями в сырую землю упираясь. За пределы уст вытекает алая струйка жидкости, и Антон откашливается ею. Металлический привкус наполняет рот, отчего тошнота ещё сильнее толкается в край глотки. Второй удар ногой в солнечное сплетение отнимает у младшего остатки кислорода, и он судорожно пытается вдохнуть свежести, но в глазах начинает постепенно темнеть. — Это так, для предупреждения,— усмехается парень в спортивках, смотря на несчастного Антона, — И запомни: ещё раз возле Катюхи увижу – шкуру спущу!— напоследок пинает ногой в живот, да уходит куда-то, оставляя младшего терять сознание и безутешно стараться вдохнуть хотя-бы малость так просто отобранного кислорода. Постепенно приходя в себя, да делая тщетные попытки встать с земли, блондин слышит обескураженный возглас. — Тош!— в младшего чуть-ли не врезается тушка Ромы, — Чё с тобой!? И Антон поднимает свой голубой взгляд на старшего. — Тебя ещё не хватало.— хрипло под нос бормочет Петров, отводя глаза в сторону. — Давай помогу,— шатен придерживает младшего, да ставит на ноги, — Кто с тобой это сделал? Ты скажи мне – я убью его!— словно заботливая мамочка, Ромка стряхивает пыль со спины и одежды Антона. — Уйди, блядь,— младший отталкивает малоприятную для себя личность, да вытерает кровь с подбородка. — От тебя только хуже становится. — Ну, ты чего так?— отчаянно вздыхает Ромка, — Я ведь просто помочь хочу. — Единственная помощь, которую ты мне можешь оказать,— смотрит озлобленно на шатена, — Это отъебаться от меня наконец! — Я тебя люблю,— и снова эта фраза, что заставляет младшего вспыльчиво стиснуть зубы до слабой боли в челюсти, — И не собираюсь просто так оставлять это! — Да иди ты нахуй...— фыркает, уходя с этой ёбаной подворотни. На душе всё ещё пусто, худо, а некоторые части тела ноют из-за ударов и нарастающей с каждым шагом боли.