Give You My Love

Уён легкомысленный. Сан знает это. Все знают это. Уён легко относится к новым партнёрам, легко соглашается на одноразовый секс — иногда даже такой, что не может вспомнить о своем партнере на утро. С девушками и с парнями, и снизу, и сверху, как угодно, как ему сегодня предложат, как он сегодня захочет. Он знает, что ему трудно отказать — и знает, что он действительно очаровывает. Для него это просто очередной праздник жизни, очередная победа. А единственная победа, которую может себе записать Сан — это то, что Уён всегда возвращается. К нему. И Сан не успевает выздороветь от своей любви. Уён всегда возвращается. Он отдал свою девственность именно Сану — и это то единственное проявление любви, которое он получил. А взамен — взамен ему достаётся всё остальное. Симптомы его любви — все остальное. Безответность. Бесконечные муки. Головная боль, приступы ревности и тревоги. Наверное, судьба хотела пошутить над Саном, когда сделала его таким — преданным, слепым, подчиненным. Когда сделала его любовь — такой. Иногда они снова спят вместе, и в такие моменты Сан думает, что Уён его, наверное, его всё же любит. Но в том-то и дело: Уён любит всех. Он яркий и открытый, он источает любовь, притягивает к себе желание, как солнце свет, щедро купает в ней каждого, кто оказался достаточно близко. Сан иногда малодушно ненавидит Уёна за это. За то, какой он дружелюбный, какой отзывчивый и какой открытый. За то, что из-за этого у него внутри жжет и плавится от бесконечной, тяжело сдерживаемой ревности. За желание быть единственным, а не очередным. Но они не вместе. И Уён ничего Сану не обещал. Он не выдерживает один раз. Они сидят на мягком диванчике в окружении других людей, пьяных и не очень. Сан смотрит на то, как широкая мужская ладонь ползет по ноге Уёна с каждой минутой всё выше от колена — и не выдерживает. В конце концов, на вечеринке еще куча других, куча тех, которые могут проследить, чтобы Уён добрался до дома без приключений. Вызвать такси и назвать адрес, проводить до машины — это так просто. Поэтому Сан бросает последний взгляд на ладонь с какими-то некрасивыми, кривоватыми пальцами, что уже лежит на стыке между бедром и пахом Уёна, и выходит из душного помещения. Он выходит и нервно стучит по экрану смартфона в попытке вызвать себе авто. Только не здесь. Пожалуйста. Пусть он хотя бы окажется дома. А дома его накрывает. В очередной, не в первый и не второй раз. Сан бьет, пинает, ломает все, до чего может дотянуться. Он не может — совершенно — успокоиться, даже когда оказывается в душе. Даже когда разжёвывает какие-то травяные капсулы для успокоения нервов — откуда они? Даже когда выпивает точно лишнюю рюмку соджу. Потом, естественно, блюёт в унитаз — и постепенно гнев, как и всегда, утихает, оставляя после себя лишь тоску и горечь. Он знает, что не должен так ненавидеть себя, так разрушать себя за то, что с ним происходит. Он знает, что Уён не виноват в том, какой он и знает, что не имеет права на него злиться — поэтому снова злится на себя и свое сердце. Он знает, что это глупо. Но почему-то не легче. И он каждый день обещает себе понять и отпустить свою любовь, и каждый день находятся причины, чтобы не делать этого. Сан почти засыпает, когда слышит какой-то неуверенный, едва различимый стук. Ему требуется время, чтобы понять, что стучат в дверь. Он нехотя поднимается из теплой кровати, но сон снимает, как рукой, когда он понимает, кто там, за дверью. Уён выглядит… плохо. Его лицо опущено вниз и скрыто растрепанными волосами, но это не мешает увидеть здоровенный синяк, идущий от виска вниз, через скулу к щеке. На шее и открытой части плеча такие же синяки — уже насыщенно-синие, почти черные. Сан понимает, что слишком долго молчит, но слова не идут на ум. Он осторожно берет безвольно стоящего Уёна за край рукава ветровки, побуждая войти. Уён делает два шага вперед, позволяя прикрыть за собой дверь, и стоит там, где Сан его отпустил, всё так же глядя перед собой в пол. Он молчит, не плачет, не всхлипывает, почти не дышит, и Сан, честно говоря, в абсолютном ужасе. Он не знает, что делать. Но делать что-то все-таки надо, поэтому он делает то, что ему кажется самым главным: аккуратно приподнимает чужое лицо за подбородок и смотрит. Уён безмолвно подчиняется. Он тоже смотрит на Сана — правый глаз всего лишь покраснел от высыхающих слез, а вот левый едва можно увидеть. Сан сжимает зубы до вполне слышимого скрежета. — Что случилось, Уён-а? — очень мягко спрашивает он, с усилием расцепив зубы. — Кто это с тобой сделал? Он надеется, что Уён сейчас скажет, что его избили. Что нарвался на каких-то долбоёбов и его слишком длинный язык сыграл с ним злую шутку. Но Уён молчит и смотрит на Сана так, словно не до конца понимает, кто перед ним. А затем медленно моргает и спрашивает что-то другое: — Можно мне в душ? Сан кивает. Он идет следом за очень медленно, как сомнамбула идущим парнем и только следит, чтобы его партнер не упал. В ванной он, бросая быстрые взгляды на раздевающегося Уёна, достаёт не особенно полезную обычно аптечку и ставит её на край столешницы, чтобы изучить содержимое. Крем от синяков, обезболивающее — хоть что-нибудь, что сможет помочь. Он замирает и беспомощно смотрит на кровавые разводы на светлой коже, когда Уён, морщась, стаскивает джинсы вместе с бельём. Сан смотрит, и внутри у него поднимается удушающая волна паники. Красные пятна крови на худых бедрах. Рассыпанные по талии и ягодицам синяки от чужих рук. Белесые, засохшие следы спермы. Уён смотрит на него через плечо, немного сгорбившись, и шепчет: — Прости. Не смотри. А потом начинает плакать, и это срывает в Сане все тормоза. В его любви нет места ему самому. И Сан не чувствует себя больше собой. Он бросается вперед, едва успевая подумать, что не должен причинить больше боли. Он обнимает любимого — только потом он понимает, что, наверное, это было ошибкой, но Уён тут же хватает его руками в ответ и утыкается лицом ему в шею. И вместо тихого шепота извинений из его горла вырывается болезненный стон; он захлебывается в рыданиях, от которых его худое, избитое тело сотрясается. Его хватка становится крепче — он обхватывает Сана за талию изо всех сил, насколько может крепко, вжимаясь так, чтобы между ними не осталось ни капли свободного пространства, и Сан не пытается отстраниться. Он зарывается пальцами в темные волосы, едва касаясь поглаживает кожу головы, свободной рукой придерживая младшего за поясницу, чтобы он не упал. Хотя его собственные ноги не кажутся сейчас достойной доверия опорой. Но Сан не имеет права быть слабым. Не сейчас. И они стоят так, пока Уён не затихает, лишь изредка подрагивая и всхлипывая. Сан осторожно отстраняется, на что тут же получает сильно впившиеся в кожу ногти. Уён держит его. — Малыш, — Сан зовет ласково, вкладывая в голос всю любовь, что есть в нем. — Пойдём в душ, ладно? Я помогу. Вообще-то, говорит ему его разум, нужно в полицию. Пожалуй, нужно одеть Уёна обратно, вызвать такси и рвануть в ближайший участок, чтобы с него сняли все побои и взяли образцы биоматериала. Наверное, так нужно. Но Сан не может представить, чтобы он заставил Уёна еще больше страдать. Но он спрашивает: — Если ты сможешь, мы могли бы… Уён встряхивает головой в отрицании. — Нет. Я не пойду в полицию. Он нехотя, медленно отрывается от Сана — хотя и продолжает держать его за запястье, чтобы не потерять контакт — и делает шаг в душевую. Сан подчиняется. Он мог бы попытаться уговорить, убедить Уёна в том, что это необходимо, что так будет правильнее — но это совершенно точно не будет сейчас лучше. Поэтому он просто заходит следом и настраивает воду, и неотрывно смотрит за застывшим Уёном. — Разрешишь тебе помочь? — Сан берет бутылку с гелем для душа и опускается на колени, упираясь ими в кафель. — Я постараюсь не сделать больно. Уён кивает и неловко, очень аккуратно разворачивается, упершись рукой в стенку для устойчивости. Сан старается не думать совсем. Его нет — только Уён, который сейчас нуждается в его помощи. И бесконечное чувство отчаяния, которое идет к нему с мыслью, что это он виноват. Сан старается не думать. Он бережно растирает ароматный гель по коже, начиная с лодыжек, стирая своими прикосновениями отпечатки чужих рук. Пытается, хотя бы немного. Он мягко направляет воду, смывает чужую кровь и чужую сперму, болезненно морщась от мыслей, что бесконечным потоком шумят в голове, и замирает у ягодиц. — Могу я посмотреть? Уён кивает. — Тебе не нужно спрашивать, — он упирается лбом в плитку и закрывает глаза. — Они не спрашивали. Сан молча проглатывает «я не они» вместе с комом в горле. Он осторожно разводит ягодицы и бросает быстрый взгляд — кажется, слишком опасных повреждений нет. Он не знает, что думать. Он кусает губы и медленно поднимается, продолжая намыливать всё тело Уёна, особенно бережно обходясь с местами, где чернеют пятна ударов. — Они не кончали внутрь, — Уён подает голос, все так же стоя лицом к стене. — Использовали презервативы. Наверное, я ничем не заразился. Сан сглатывает и легонько касается губами чужого худого плеча в мыльной пене. — Мы сдадим анализы позже, ладно? — он берется за шампунь и аккуратно массирует голову Уёна. — Я буду рядом. Шум воды становится единственным звуком на следующие несколько минут. Уён молчит, но Сан ждет. Он знает, что Уён скажет сейчас. «Тебя не было рядом» — скажет он. «Тебя не было рядом, когда они сделали это со мной». Он ждет, внутренне сжавшись, что Уён обернётся и скажет это, но Уён молчит. Он просто стоит, пока Сан смывает пену с его тела и волос, и молчит. И, наконец, поворачивается, когда Сан заворачивает его в большое, ярко-розовое полотенце с вышитыми кроликами. — Я заслужил это, — тихо говорит он. — Сам напросился. Допрыгался. Я… Сан чувствует, как в нём поднимается удушающая едкая волна ярости — той ярости, которая убивает его самого. — Дело не тебе, — сдавленно говорит он и, охваченный внутренней бурей, совершенно не замечает как Уён осекается и с испугом жмется. — И не смей даже на секунду думать, что ты заслужил это. Ничего из этого. Идем. Он снова молчит, пока несет Уёна до кровати, бережно подняв под коленями и поясницей. Укладывает осторожно, столкнув одеяло к изножью, и выпрямляется. — Я сейчас. Он уходит в ванную за кремом — и там, опёршись на раковину, с трудом переводит дыхание. Получается плохо: воздух словно застревает в груди, словно сжатой стальными обручами, от переполняющих эмоций. Меньше всего сейчас хочется напугать и без того разбитого и беззащитного Уёна вспышкой гнева, что не желает утихать, но он совершенно точно думает, что это он виноват. Если бы только он был чуть сильнее. Если бы только смог сдержать свою идиотскую ревность. Если бы он остался — в этот раз, один-единственный раз! Ничего бы этого не было. Ничего бы не произошло. Никто бы не посмел и пальцем прикоснуться к Уёну без его желания. Он должен был быть с ним. Быть рядом. Времени на передышку слишком мало, а путь от ванной до комнаты слишком короткий. Уён видит его состояние, но понимает все по-своему. — Я не хотел тебя разозлить, — Уён опускает взгляд, нервно теребя край полотенца. — Прости. Сан качает головой. Он садится на край кровати и осторожно проводит по коленке, все еще закрытой розовой тканью, стараясь вложить в это нехитрое прикосновение всю свою поддержку и любовь. — Ты меня не разозлил, дорогой, — он через силу выдыхает. — Я никогда бы не разозлился на тебя. Только на… них. Ты разрешишь мне обработать ссадины? Уён быстро кивает и переворачивается на живот. — Прости, — бормочет он и жмурится от прикосновения пальцев, смазанных прохладным кремом. — Прости, что тебе приходится делать это. Сан устало вздыхает. Эмоции, сменяющиеся одна за одной, утомляют; сейчас он чувствует только глубокое сожаление — и нежность, от которой так болит сердце. — Тебе не за что извиняться, моя любовь, — говорит он. — Вот и все. Полежи так, я принесу белье. Уён послушно остается на месте, пока Сан вытаскивает из комода новую пару и берет мягкую, свежепостиранную пижаму. Он помогает младшему одеть боксеры и аккуратно одевает в одежду для сна, а затем помогает улечься поудобнее. Он пытается встать, чтобы расстелить свой спальник рядом с кроватью — видит бог, он уже привык спать так, но Уён хватает его за руку и сжимает, и глядит так умоляюще. — Пожалуйста, — шепчет он дрожащим голосом. — Не уходи. И Сан не уходит. На кровати слишком мало места для двоих, приходится лежать вплотную, но он все равно пытается подвинуться, чтобы дать любимому больше места. Сан аккуратно обнимает Уёна поперек живота и невесомо целует в затылок. — Спи крепко, любовь моя, — шепчет он, мягко поглаживая такую нежную кожу. — Я всегда буду рядом.