Sulle corde della tua anima

      Гоголь уже не один раз видел, как изящно его драгоценный друг орудует довольно-таки внушительным музыкальным инструментом, но безудержный трепет в его душе никак не мог окончательно угаснуть. И он вновь застыл, не сумев отвести изумлённого взгляда от сего переплетения худых, почти болезненно тощих пальцев со струнами. Казалось, что весь бессмысленный мир вокруг испарился, попросту растаял, оставив его наедине с совсем непринуждённо льющейся через край музыкой. Но вскоре Достоевский заметил его, и рука непроизвольно дёрнулась от такой неожиданности, влеча за собой протяжный мерзкий скрежет. Он остановился, бросил недоумённый взгляд на появившегося, вероятнее всего, откуда-то из измерений портала Николая. И, сжав некогда расслабленную ладошку в кулак, неловко кашлянул, мгновенно отставляя музыкальный инструмент в сторону.       — Я надеюсь, что в этот раз отчёт ты всё-таки принёс? — спросил Фёдор более менее уверенно, уже машинально, нежели специально, потирая переносицу с последующим крайне усталым вздохом.       — Неа, — прямо признался шут без лишних раздумий.       — Что на этот раз? — привычно отстранённым и холодным тоном процедил Достоевский, пристально уставившись на высокую фигуру в другом конце комнаты.       — Продолжай играть, — он внезапно приблизился парой особенно размашистых шагов, схватил поставленный к стенке инструмент и тут же попытался впихнуть назад в чужие руки, встретив обоснованное сопротивление.       — Убирайся вон, — на одном дыхании прошипел владелец столь прекрасной виолончели, перехватывая ту за тонкий гриф, оттягивая на себя, но отнюдь не для того, чтобы выполнить полученную ранее просьбу. — Сейчас же отпусти, ты её сломаешь.       — Продолжай играть, — более настойчиво продолжил Гоголь, а в глубине его глаз заиграла совсем недобрая, даже немного безумная нотка.       — Николай, — уже не скрывая отчётливого раздражения, почти что прорычал мужчина.       — Продолжай играть, — всё так же непоколебимо повторил свою речь шут, сжимая бледное запястье до синяков, болезненно выворачивая на попытку вырваться.       — Да что ты заладил, блять.       Фёдор только что...?       Николай совершенно поражённо вытаращился на собственную, казалось бы, некогда совсем беспорочную музу, не ослабляя хватки, нет, моментально усиливая её в стократ. Тело охватили неописуемое огорчение и по настоящему животная ярость. Он даже не заметил, как в ладони так кстати оказалась стоящая поодаль стеклянная ваза, а по иссиня-чёрным волосам хлынула алая, словно спелое яблоко, кровь, щедро разбавленная вылитой на неё водой. Достоевский упал замертво, и комната погрузилась в напряжённую тишину. Немного поразмыслив, он перевернул тушу на спину, с неким облегчением тыкая во всё ещё пульсирующую в шее вену. Бросив короткий взгляд на безнадёжно сломанную виолончель, в поразительно пустую голову пришла не самая приятная идея, которую Гоголь, конечно, тут же попытался всеми силами подавить. Но сдался.       Он довольно быстро управился с тёмной расцветки брюками, оголяя приятные глазу стройные бёдра, вовсю испрещённые непонятного происхождения шрамами и ожогами. Но это нисколько не оттолкнуло его, наоборот, лишь сильнее распалило нахлынувшее стремительной волной возбуждение. Николай больше не стал тянуть резину и уже вскоре избавился и от скучных на вид боксёров, наилучшим образом описывающих характер владельца. Так банально.       Бессознательное тело, на удивление, легко поддалось на незамедлительные попытки ворваться внутрь, несмотря на грешное отсутствие какой-либо смазки. И он принялся совсем неторопливо растягивать расслабленные стенки, выжидая скорого пробуждения его драгоценного друга с тонкой ноткой волнения и прилично растёкшегося в душе трепета.       Добавив третий палец, Гоголь воодушевлённо прошёлся мокрой дорожкой поцелуев по изящным ключицам, отбрасывая последний, тщательно скрываемый кожу объект куда-то в угол. Фёдор был прекрасен, просто великолепен всем своим изуродованным естеством. Чудовищные шрамы распластались по едва вздымающейся груди совершенно беспорядочно, вызывая в нём невыносимое желание тут же заполнить зияющие пустоты, приложить собственную руку к созданию непомерного совершенства на ещё не довершённом холсте. Он сжал валяющийся рядом стеклянный осколок до выступившей крови и неуверенно прошёлся по пустому участку кожи, делая первый, словно пробный, надрез. На секунду показалось, что Достоевский слабо дёрнулся на более глубокое проникновение, но тот всё ещё находился в абсолютном беспамятстве. Непринуждённо продолжив терзать упавшее в его безусловную власть тело, он вновь бросил короткий, но многозначительный взгляд на виолончель.       Поднявшись на ноги, Николай схватил сломанный инструмент за гриф, неустанно прокручивая в голове ещё недавно изрекаемый им с такой лёгкостью звук.       — Как жаль, что эта штука больше не сможет играть, — протянул он с некой печалью в голосе, словно тот и вовсе не из-за него сломался, — но мне кажется, что у твоей виолончели будет куда побольше применений.       На лице расцвела явно непредвещающая ничего хорошего ухмылка, и шут одним размашистым шагом возвратился к неудавшемуся музыканту, без лишних раздумий толкаясь закруглённой головкой грифа в нутро. Внезапно тело под ним сжалось до невозможности, а так некстати пришедший в себя Фёдор вскрикнул в совершенно неподдельном ужасе, отчаянно сдерживая машинальные рвотные позывы. Он тотчас попытался оттолкнуть нависшую над ним фигуру, но слабость от ещё совсем недавнего происшествия с вазой слишком отчётливо давала о себе знать. Сопротивление не увенчалось хоть каким-либо успехом, и ему оставалось только смотреть на то, как безумец принялся проталкивать, к несчастью, острые колки внутрь, беспощадно разрывая плоть. От неописуемой никакими цензурными словами боли Достоевский взвыл, а его тёмно-фиолетовые глаза судорожно забегали по всей едва освещаемой, так и грозящейся погаснуть лампочкой комнате.       — Тшшш, скоро всё закончится, — обманчиво мягко, словно даже немного любовно, прошептал на самое ухо Гоголь, поглядывая на образовавшуюся под телом лужу крови и просто безудержные страдания обычно холодного и высокомерного мужчины с нескрываемым удовольствием.       — Ты ебанутый!? Какого, блять! Ай! — задёргался он пуще прежнего, когда металлические колки его собственной привычной виолончели, наконец, почти вошли до конца, раздирая несчастные кишки в мясо вместе с первым, совсем слабым, но слишком болезненным толчком.       Комнату вскоре полностью заполнили истошные крики бьющегося в по настоящему адских агониях демона, что уже попросту не нашёл в себе никаких сил противиться ужасающей разум пытке, упав на прохладный пол безвольной куклой. И Николаю скорченное в совершенно обоснованных судорогах лицо показалось несравненно привлекательным, заставляя в очередной раз протолкнуть злосчастный гриф лишь глубже, в уже давно разорванное до безобразного месива нутро. Вместе с густой кровью наружу непроизвольно вываливались срезанные острыми колками внутренности, не оставляя и крохотного шанса на то, что Фёдор сумеет восстановиться, если вообще переживёт их несколько своеобразный первый половой акт. И вправду, ведь ещё немного, и гиацинтовые глаза неизбежно закатились от сильнейшего болевого шока, а слабый пульс и вовсе навсегда пропал, оставляя Гоголя наедине с трупом самого близкого ему человека. Он ещё пару раз, скорее бессмысленно толкнулся внутрь, прежде чем обхватить собственное, отчаянно требующее разрядки естество в кольцо и, нависнув над лицом покойника, впервые в жизни столь удовлетворённо кончить.       — Спокойной ночи.