Вифлеемская звезда

– Пап, а как вы с отцом познакомились? Я стоял на шаткой табуретке и пытался поймать верхушку ёлки, чтобы насадить на неё грёбаную звезду! Нет, она была вифлеемской, но от этого не переставала быть грёбаной! – Он сжёг меня на площади Плакальщиц в Пьяццо-дел-Торро в 1453 году, – сказал я не задумываясь, силясь нагнуть к себе верхушку. Та выскальзывала из рук, кололась и пачкала меня смолой. Живую ёлочку он захотел, чтоб его… Блядь! Последнее я проорал мысленно, отвыкнув с появлением Метью от нецензурной брани. – Итан! Ит вышел в дверной проём, вытирая руки полотенцем и вопросительно глядя на меня. Я, развернувшись к ёлке спиной, с новым чувством смотрел на мужа. – Помочь? – спросил Итан, не понимая моего взгляда. – Какого… монаха ты приговорил меня?! – заорал я и кинул в мужа звездой. Тот ловко увернулся, ловя попутно хрупкую игрушку. Все игрушки были стеклянными, фамильными, и мой благоверный трясся над ними, как драконица над яйцами. – Ты же ведьмой был! – выкрикнул муж, прижав звезду к груди. Потом выпучил глаза, икнул и пошатнулся. – Отец, так папа Эзра был ведьмой?! – выдохнул Метью завороженно. Ему, наверное, все происходящее казалось сказочным, пронизанным духом Рождества. – Ещё какой! – растерянно ответил Итан, не отрывая взгляда от меня, стоящего на табуретке. Я пылал праведным гневом. Сзади меня раскинула лапы ель, переливающаяся от света гирлянды красными и жёлтыми огоньками. – Я это помню, Эзра, – просипел муж. – Так же ты был на помосте, только привязана к столбу и волосы вверх взметнулись вместе с пламенем. Ты хохотала и клялась найти меня и испортить жизнь. О, Господи… – Не поминай всуе имя его, – поддел я и соскочил с табуретки. Заправил за ухо выбившийся локон. Итан отступил на шаг, глядя на меня расширенными глазами. – Цвет волос тот же… Я ведь обратил на тебя внимание именно из-за волос. Но… Как же… Подняв бровь, я упёр руку в изгиб бедра, вскинул голову и пропел, намеренно искажая голос, делая его тонким, женственным: – О, синьор, но я же ничего плохого не делала. Всего лишь вызывала дождь в засуху, лечила скот и принимала сложные роды. Если бы я тогда не разрезала живот Гестии ножом, то умер бы её малыш. Да и сама она отдала бы Богу душу. – Не поминай всуе имя Господа нашего! – ляпнул Итан и зажал дрожащими руками рот, уронив таки звезду. Та взорвалась мелкими осколками. Туда ей и дорога! Она никогда мне не нравилась. – Папа, так ты, выходит, следовал за отцом Итаном из жизни в жизнь? – для Метью открывшаяся изнанка бытия не была жуткой, она была волшебной. – Да, – коротко ответил я, следя, чтобы сын не наступил на осколки. – Как романтично! – прошептал малыш с придыханием, прижимая руки к груди. – Я за Эльзой тоже буду ходить из жизни в жизнь! Бедная Эльза. От нашего тактильного сына бедной девочке доставалось больше, чем подаренному многодетной семье щенку. Но вслух я сказал: – Любовь, мой сладкий, штука такая. Не сходи с места, пожалуйста. Сейчас отец уберёт осколки. Итан захлопал глазами, оглянулся, словно не понимая, где он и как тут оказался, но когда его взгляд упал на сына, он словно очнулся и ушёл за пылесосом. Я тоже был шокирован, но пугать ребёнка истерикой не хотел, оттого сцепив зубы сдерживал чувства. Остальной вечер прошёл спокойно. Мы развесили на ёлке оставшиеся игрушки, поужинали и посмотрели фильм "Как Гринч украл Рождество". Муж кидал на меня периодически цепкие взгляды, рассматривая исподтишка так, словно видел впервые. Великий инквизитор, мать его! Впрочем, его душа умудрилась эволюционировать настолько, что он смог принять и свою ориентацию, и приёмного ребёнка, и однополый брак. В следующей инкарнации он, наверно, будет гуру или божеством, достигнув максимального просветления. От этих мыслей я хихикал себе под нос. Смех был слегка истеричный: новая реальность здорово била по голове, но не отменяла того, что произошло между мной и Итаном. Мы любили друг друга. На ночь я прочитал сыну сказку, напоил тёплым молоком с мёдом и притушил ночник, когда ребёнок уснул. Вышел, прикрыв дверь, и некоторое время стоял в коридоре, прижимаясь к стене. Увы, я не могу, как сын, просто спрятаться под одеялом от проблемы. Она требует как минимум разговора, как максимум решения. Да и вообще, стоит выяснить, существует ли она в принципе. – Ит? – позвал я негромко. – Я тут, Эззи. Я пошёл на голос. Муж сидел в гостиной и смотрел в камин. В руке он держал бокал с виски. – Поговорим? – спросил я, присаживаясь напротив. – Давай. Мы помолчали. Я, не понимая, как начать диалог. Муж по каким-то своим причинам. – Ты до сих пор зол? Правда хочешь отомстить? – печально спросил Итан, давая мне фору. Он всегда помогал мне, даже сам того не осознавая. Я фыркнул и расслабился. Итан, мой добрый, любящий Итан, всё тот же. И от сухого, желчного, ненавидящего всё живое инквизитора не осталось ничего, кроме, разве что, широких плеч и подспудной, пригибающей к земле силы. Когда он впервые подошёл ко мне в пабе, я струхнул. И как же я был шокирован, когда молчаливый громила открылся мне, как цветок, являя бледно-розовое, трепетное нутро. – Не зол. Да и мести не хочу. Разве что считать местью то, что я приговорил тебя к себе. Не пугает? Итан улыбнулся и расправил широкие плечи. Он тоже боялся этого разговора. – Радует! Прости меня, моя любовь! – Давно простил. Ещё тогда, на костре. – Но… почему? – широко распахнул карие глаза муж. В такие моменты он выглядел ребёнком в теле взрослого и рождал в моей душе бесконечную, болезненную нежность. – Потому что приговорить к смерти больнее, чем умереть.

***

Огоньки помаргивали на ёлке, позвякивали тоненько старинные стеклянные фигурки зверей, снежинки, сосульки и шары. Покачивались от того, что тёплый воздух поднимался вверх, ловя на гладкие бока и грани призрачный свет. Я лежал на ковре под ёлкой и смотрел на эту игру света и тени, понимая, что всё в мире связано и ничего не случается просто так. Напольные часы начали бить полночь. Лежащий рядом со мной Итан зашевелился и сонно сказал: – С Рождеством, Итан! – С Рождеством, Эзра!