Отличная же идея?..

Утром Пауль чувствовал себя куда лучше. То ли потому, что подействовали таблетки, то ли… потому что у Шнайдера были умилительнейшие пушистые ресницы и забавный длинный нос. В бок врезалась остывшая грелка, которую Пауль вчера так и продолжил прижимать к животу, пока не вырубило, но на дискомфорт он старался не обращать внимания. Сантиметрах в десяти от него тихо посапывал Шнайдер, и Пауль был готов не дышать и даже заставить остановиться сердце, лишь бы не нарушить чужой покой и не лишить самого себя возможности… смотреть. И впитывать. Едва заметно подрагивающие стрелки ресниц, линию расслабленных губ, острый очерк подбородка… даже самое малое, единственное движение могло разрушить эту сказку, фантазию наяву — и Пауль забывал о собственном существовании, с замиранием сердца опускаясь глазами ниже, на шею Шнайдера, и еще ниже, к ключице, видимой в вырезе футболки, и даже еще ниже, через живот, где за перекрученным жгутом одеяла скрывался пах и длинные ноги. Будь Шнайдер девушкой, Пауль не стал бы раздумывать, не стал бы нерешительно наматывать круги на протяжении долгих лет. Он бы сейчас тихонько пробрался под одеяло, вжимаясь лицом в теплые бедра, а затем бы стащил вниз трусики и позволил своей избраннице проснуться с приятной истомой в мышцах. Но Шнайдер не был девушкой, и даже тот факт, что сейчас они спали в одной постели, не давал Паулю карт-бланш, чтобы просовывать лапы под чужое одеяло. Вряд ли бы Шнайдер обрадовался руке на члене. Нет, может и обрадовался бы, но не долго, ровно до того момента, как окончательно бы проснулся и понял, что это Пауль. Так что он просто лежал, едва шевелясь, и просто рассматривал расслабленное лицо Шнайдера, внутренне задыхаясь от желания невесомо прижаться в поцелуе к скульптурно вылепленными матушкой-природой губам. Время текло незаметно. Должно быть, прошло достаточно времени, прежде чем Шнайдер заворочался и замычал, нахмурился, потянулся во все стороны, разминая спину и руки. А затем открыл глаза и увидел рядом Пауля, вспомнил, как вчера ночью они уснули в одной кровати, будто это было в порядке вещей. — Доброе утро. Как самочувствие? Его голос был хрипловатым еще после сна, царапался приятно бархатом об уши, и Пауль едва подавил мурашки удовольствия, заставил себя все так же лежать спокойно, а не уютно ежиться и жмуриться, как кот, сожравший целую плошку жирной сметаны. — Вроде больше не тянет бегать на свиданки к белому другу. И боль успокоилась. — Хорошо, — глубоко вздохнул Шнайдер и с довольным стоном потянулся всем телом, ниже стягинул с себя одеяло и задел ноги Пауля своими. Край футболки задрался, оголяя живот и редкие темные волоски, убегающие вниз, к паху, и Пауль почувствовал, что пялится неприлично долго и неприлично открыто, рискуя быть пойманным с поличным. — Но чур в ванную я все равно первый, — бросил он, торопливо слез с кровати и ощутил затылком внимательный взгляд. Память все еще хранила прекрасную картину, когда Пауль закрыл за собой дверь: сонный и почти разнеженный Шнайдер, ворочающийся в ворохе одеяла; и Пауль устало прижался лбом к прохладному пластику. Хотел бы он помнить это вечно. И не только на уровне зрительных образов…

***

В качестве очередной остановки для ознакомления с местной кухней и достопримечательностями выбрали Карри-ле-Руэ. Погода во Франции радовала чуть меньше, чем в Италии: не так тепло и солнечно, но в целом тоже достаточно приятно, чтобы посидеть где-нибудь в уютном кресле на открытой террасе, вслушиваясь в журчание воды в фонтане и рассматривая местных, снующих туда-сюда. Они долго спорили, кто же поведет: Пауль уверял, что чувствует себя отлично и у него не будет никаких проблем, чтобы отвести их куда надо, Шнайдер хмурился и, состроил непроницаемое выражение лица, лишь молча кривил губы. — Да почему ты мне не веришь?! В чем проблема? Не умираю же я в самом деле! — наконец, не выдержал Пауль, зло закинул в салон автомобиля сумку со всякой необходимой мелочевкой. Они уже позавтракали и были готовы выезжать. Точнее, немедленно хотел выезжать Шнайдер, а Пауль предлагал для начала заглянуть на местный пляж и искупаться. Шнайдер от идеи был не в восторге, мотивируя свое недовольство тем, что после им опять нужен будет душ. — И все же я предпочел, чтобы ты сейчас отдохнул. Посмотрим, как ты себя будешь чувствовать в течение дня. И я больше не хочу это обсуждать, — веским тоном произнес Шнайдер и бросил на Пауля тяжелый взгляд, призывающий молчать и слушаться. — Ах вот как? Ты решил, значит так и будет? Ну вот что ты за… — Пауль даже задохнулся от возмущения, не в состоянии подобрать слова, описывающего Шнайдера именно тем, кем он и был: невыносимым, вечно все контролирующим, беспрекословным и упертым. Только можно было подумать, что у них все наладилось и они сделали какие-то шаги навстречу друг другу — ну или Пауль хотел так думать — как снова из-за досадной мелочи все шло коту под хвост. — Ну, ну? Кто я там? Шнайдер криво ухмыльнулся, сложил на груди руки и выжидающе замер. Издевательски он выгнул бровь, и это стало последней каплей, чтобы затрястись от гнева. — Придурок, который способен слышать только себя! Что, так страшно отдать кому-то другому в руки бразды правления? В детстве маменькиной корзиночке ничего самому делать не разрешали? Прекрати отрабатывать на мне свои детские травмы! Выпалив все на одном глотке воздуха, Пауль моментально умолк, стоило только договорить. Он не жалел и жалел одновременно, что все это сказал. Определенно не соврал и наконец выговорился, но с другой стороны… Видя непроницаемую маску, в которую превратилось лицо Шнайдера после его столь яростной тирады, в голове все громче и громче пульсировало одно единственное слово: «нет… нет-нет-нет-нет-нет…». Шаг вперед и два назад, молодец, Пауль, хлоп-хлоп, бурные аплодисменты. — Прекрасно. В голосе слышался едва слышный присвист: страшный и угрожающий, как будто Шнайдер находился на смертном одре с дырой в груди, пока его легкие медленно слипались. Он не стал возмущаться, не стал выказывать агрессию в ответ, и это было страшнее всего. То, как молча он продолжал упаковывать их вещи в багажник и проверять состояние машины, следить, чтобы они ничего не забыли и точно взяли с собой все, что было нужно или могло понадобиться в ближайшем будущем. Лучше бы он кричал или даже попытался набить Паулю морду. Внутри было гадко, и из Генуи выехали молча. Не сговариваясь, двинулись вдоль побережья, все также продолжая избегать крупных городов и больше кружась по всяким деревням, утопающим в виноградниках и фермерских хозяйствах. Пауль старался отвлечься, не думать о произошедшем: слушал радио, безрезультатно пытаясь понять торопливую итальянскую речь, смотрел в окно, даже предпринял попытку почитать какой-то глуповатый бульварный роман, который они просто ради шутки купили на блошином рынке в Вероне. Не получалось: мысли то и дело возвращались к Шнайдеру и той неприятной ситуации, что случилась утром, в голове бесконечно проигрывались те слова, которые произносил Пауль и вновь и вновь опаляла ненависть, с которой он их произносил… Было гадко и мерзко от самого себя. Сам хотел, чтобы Шнайдер мог доверять ему — и сам снова и снова показывал, что доверять ему нельзя, иначе в любой момент можно получить укол отравленной колючкой. — Слушай… — нерешительно начал он, когда угрызения совести стали уже совершенно невыносимыми и Пауль был готов что-нибудь разгромить, лишь бы унять это неприятное тянущее чувство в груди. — Я не должен был… — Брось, — перебил его Шнайдер, сжал ладонями руль и не моргая смотрел на дорогу. Выглядел он тоже так себе: наверняка его до боли задели чужие слова, пусть он и отчаянно старался не подавать виду. — Ты прав — я раскомандовался, хотя не имел на это права. — И все равно я не должен был так резко… — предпринял новую попытку Пауль. Не должен был сыпать столь злыми словами, бить в явно больное место, напоминать о старых прегрешениях и обидах. Напоминать о тех днях, когда он изводил Шнайдера, без конца называя «маменьким сынком» и лишь уже будучи участником Rammstein узнав, что родная мать Шнайдера сбежала за Стену в его двадцать лет. — Зато честно. И в точку. Внимательно Пауль наблюдал за Шнайдером: его безучастным взглядом и напряженными руками, крепко сжатой челюстью и игравшими на щеках желваками, пока в груди тянуло все сильнее, как и во рту — горчило. — Ну-ка, остановись. Наверно, только от растерянности после прозвучавшей просьбы Шнайдер послушался, свернул на обочину и откинулся на спинку кресла. Он был странно взмокшим и едва ощутимо дрожал, когда Пауль потянулся к нему, обнял руками за плечи и постарался прижаться ближе. От него пахло парфюмом, едва ощутимо — потом, и он конвульсивно вздрогнул у Пауля в руках, лишь после расслабился и обмяк. — Я должен был подобрать слова полегче. Извини. Пауль прижался ближе, потерся щекой и подбородком о Шнайдера, наслаждаясь возможностью прикасаться и чувствовать. Сердце попыталось сбежать куда-то из груди, когда Шнайдер в ответ тоже потерся щекой о волосы, едва ощутимо царапаясь щетиной. — Неплохая мы с тобой парочка, да? Маменькин сынок и злобный гном с замашками трикстера, — усмехнулся где-то у самого уха Шнайдер, подозрительно шмыгнув носом. — Все из нас — набор детских и не очень травм. А еще ты ведь начал смиряться с тем, что я невыносимый злобный гном? Вот и с тем, что ты не маменькин сынок, даже вопреки моим словам, тоже постарайся смириться, хоть тебе этого и не хочется, как я вижу. Шнайдер вновь вздрогнул — на этот раз от натянутого, но все же смешка. Он прятал и отводил взгляд, когда они вновь уселись ровно, но уже не выглядел неживой куклой, как еще несколько минут назад. Они снова тронулись, оставляя Италию позади и стараясь не отдаляться далеко от побережья. Паулю хотелось бы сказать что-то более теплое, в целом сказать больше, и куда дольше обнимать Шнайдера, но даже той малости, что получилось урвать, сейчас было более чем достаточно. И он все же уговорил Шнайдера найти спуск к морю, чтобы поближе познакомиться с его солеными, еще прохладными водами.