Море по колено

Антон разворачивает спортивные штаны, которые дома старательно свернул в рулон, пытаясь уместить в чемодан как можно больше вещей. Владивосток — он такой: выходишь в утро в спортивках и толстовке, к полудню мечтаешь о коротких шортах и майке, а вечером кутаешься в дождевик-непродувайку и готовишься сушить феном промокшие кроссовки. Арсений стоит спиной, нагнувшись, и медленно натягивает на себя длинные облегающие штаны. Лосины, леггинсы — одна херня. Антон молчит, хотя очень хочется поинтересоваться, наденет ли Арс что-то сверху, ну, потому что вот так на улицу выходить — это хуже, чем гидрокостюм, ткань намного тоньше и облегает лучше, получается что-то среднее между солистом Приморской сцены Мариинского театра и полной наготой. Антон молчит, потому что указывать, как одеваться — отстой полный, и дело даже не в неустановленном статусе их отношений, это в любом случае не то, что Антон себе может позволить. Но когда Арсений поверх надевает шорты до середины бедра становится иррационально спокойнее, хотя до православного и христианского Арсеньевскому образу всё еще далеко. — Арс, — Арсений высовывает голову в ворот футболки, волосы растрепаны — очень мило. — Может, я так и пойду? Норм шорты, там двадцать пять градусов… Да и на пляж же. Арсений прослеживает ноги Антона взглядом, всматривается в щиколотки, узкие коленки в синяках (источник которых совсем не такой, как можно было бы подумать; но даже падения в море кайфовать от сёрфинга не мешают), слишком узкие, на Антонов взгляд, бедра (домашние тренировки домашними тренировками, но к Арсению, рекомендующему ходить в зал, пожалуй, стоит прислушаться)... Антона этот взгляд смущает, он сводит ноги вместе. — Антош, — Арсений мягко проводит рукой по коленке. На его взгляд, это самые очаровательные коленки, даже в синяках. Слишком худыми они ему тоже не кажутся, только очень целовательными. — До пляжа нужно идти через лес, там высокая трава и колючий кустарник. Антон не думал вообще, что ему будут нравиться нежные формы собственного имени. Но появился Арсений. В мягкости голоса и прикосновения Антон отвлекается почти от пояснения Арса, но часть его чует подвох. «Идти через лес» не сулит ничего хорошего, но пляж на фотографиях выглядит просто волшебно, а они уже два дня просто лежали, наслаждаясь отдыхом от нервов и от подготовки к соревнованиям, и, главное — друг другом. Антон бы ещё полежал, наверное, но вчера просматривал галерею фотографий в телефоне и понял, что в этот раз ему даже нечего скинуть маме из фотографий. Он, как в мемах, фоткает весь отпуск только Арсения. И море, если оно удачно попадает в кадр. Чаще всего он просто забывает про то, что нужно что-то снимать — просто смотрит вокруг и чувствует себя тем самым влюбленным, у которого всё вокруг резко становится очень красивым, словно насыщенность выкрутили на максимум и прошлись кистью для точечного улучшения изображений. В заповеднике на полуострове Гамова, куда они добираются больше трёх часов по ухабистой дороге, переходящей в щебёнку, ничего подкручивать не нужно. В пути можно было спутать окружающую местность с любой другой провинциальной дорогой в России: лес из смеси хвойных и березовых деревьев, пустые поля, выцветшие деревянные дома с заборами, ждущими покраски и новых досок, небольшие придорожные магазинчики, бабушки со свежей малиной и огурцами возле дороги, редкие заправки, детские сады и низкие панельные домики в два-три этажа в поселениях побольше. Но здесь уже на подъезде было заметно высокие светло-зелёные холмы. Возле одного из них Арсений и останавливается. Они поднимаются на вершину холма — и Антону кажется, что останавливается уже его сердце. Позади себя он видит бескрайнюю зелень, здесь отчего-то очень яркую: она больше похожа на траву в Смешариках, чем на обычную траву во дворах. Они с Арсением стоят в такой же траве, которая и вблизи не теряет сочности цвета, спускается плавно вниз, обрывается белым камнем скалы и продолжается белой пеной, которой обрушиваются на пляж бирюзовые волны. И выше всего — небо. Полностью лишенное облаков, оно кажется бесконечно высоким. Арсений дает Антону время. Антон, если честно, немного во времени теряется — ему не хочется двигаться с места, потому что здесь он чувствует себя невероятно легко и свободно. — Внизу тоже красиво, — Арсений берёт Антона за запястье и делает несколько шагов вперёд, вниз по склону. Они подходят к обрыву. Ветер треплет одежду, но под ярким августовским солнцем это приятно. Отсюда можно рассмотреть уходящее в обе стороны побережье: у самого берега выделяется более темный зеленый оттенок — это зацепились за край скал корнями сосны. — Снять тебя? — Арсений держится чуть поодаль, явно намеренно позволяя Антону насладиться природой один на один. Это работает: здесь и правда можно очароваться, почти как на маковом поле, но вопрос выдергивает Антона из состояния этой волшебной полудремы. — Хочу вместе! — он улыбается широко и тянет Арсению ладонь. А потом резко притягивает Арса к себе вплотную, вжимается в его бок своим. Арсений выдыхает преувеличенно возмущенно, а потом обнимает Антона за шею и прижимается своей щекой к Антоновой. Свободной рукой Арс делает несколько фотографий. На снимках, три четверти — это Антон и Арсений, с растрепанными челками и не в самой фотогеничной одежде (зато обработанной от клещей), и ещё немного неба сверху — море и сосны остаются за кадром, но Антон уверен, что и без включенной на Арсовом телефоне геометки вспомнит потом, где сделаны снимки. Густая трава, достающая им до бедер, около сосен переходит в низкие небольшие цветочки — Арсений говорит, что они краснокнижные, поэтому идут они гуськом по узкой тропинке. Сосны здесь тоже редкие, густоцветные: их длинные иголки сочно-зеленые, и растут не вдоль ветки, а полукруглыми шариками-шапочками. Кажется, что на ощупь они мягкие — но до высоких веток не достать даже Антону. Вскоре снова приходится поднять руки из-за какого-то колючего кустарника. Антон замечает, что на него село что-то большое и черное — и, взвизгнув, уносится вперёд, не разбирая толком дороги. Арсений хватает его за локоть, потом больно бьёт по плечу. — Ай, сука! — Во-первых, оно на тебе сидело, че ты пытался добиться? Во-вторых, тут обрывы на каждом шагу, — Арсений выразительно указывает рукой прямо вперёд, и Антон столбенеет, потому что, во-первых, он чуть не наебнулся с высоты четырех метров, и во-вторых, вблизи вода кажется еще красивее. Здесь откуда-то прямо из-под их ног бьёт небольшой ключ, и вода из него стекает по белым камням прямо в бухту, образованную морскими волнами. Прямо перед Антоном — почерневшие, словно от огня, деревья. — Горело? — Нет, — Арсений качает головой. — Большие волны. Погрузиться в мысли о метафоричности сочетания смертоносной силы моря с его невероятной красотой Антону не даёт Арсений, который зовёт его за собой на уходящую вбок тропинку. — Там разве не обрыв? — Антон вытягивает шею, пытаясь заглянуть Арсению за спину и больно ударяется лбом о ветку. Обиднее только то, что на ней нет иголок — зелёный шарик еще в метре выше, пощупать никак не получится. — Обрыв, — у Арсения глаза блестят, — и к нему — тропинка! Антон смотрит с подозрением, а потом аккуратно идёт следом на совсем узкий, не больше метра в ширину, мыс, скорее даже скалу. Дорожка протоптана между трёх сосен, две из которых, изначально выросшие на противоположных сторонах мыса, теперь сплелись кронами — проходя внутри деревянной арки, Антон крепче сжимает руку Арсения. Арсений останавливается почти на самом краю, вниз летит каменная крошка. Мыс оказывается даже длиннее, чем казалось с берега: море у подножья скалы тёмно-бирюзовое, с проблесками белых валунов на дне. Антон расправляет руки. Он в рубашке с широкими рукавами, которые сейчас на ветру хлопают — он похож на средневековый парусник. — Обнять тебя как Розу? — Ты забыл, что только Роза и выжила? — Арсений делает еще шаг назад, не чувствуя уверенности в том, что порода под ногами достаточно крепкая. Спиной он чувствует тепло от груди Антона. Антон делает несколько глубоких вдохов, а потом начинает медленно отступать назад. ** К пляжу приходится спускаться по отвесному почти склону, держась за натянутую веревку. Ноги проскальзывают, но рядом вертится готовый подстраховать Арсений и Антону не страшно совсем. Смеясь, с последнего камня он спрыгивает прямо на белый песок. Они только вдвоём. Антон вынимает из своего рюкзака полотенце, пока Арсений осматривается, убеждаясь, что за дальними камнями тоже не видно людей. Антону кажется, что сегодня вторник. Или среда. — Подожди, я переоденусь, — Арсений останавливает Антона, который хотел разложить полотенце на песке, и начинает деловито шуршать в своем рюкзаке: достает контейнер с фруктами, бутылку с водой и плавки. — Подержишь полотенце? Антона пробивает на смех, и он продолжает смеяться, пытаясь не трясти сильно руками. Потому что, конечно, ему можно Арсения в голую жопу целовать и кусать, но нельзя увидеть, как он меняет трусы на плавки. Впрочем, когда Арсений заканчивает, Антон просит о том же — мысль, что Арсений будет сидеть рядом и смотреть, как Антон переодевается, неожиданно оказывается возбуждающей — и Арсений даже не стебёт в ответ, только хмыкает слишком понимающе. Антон садится на полотенце, стараясь держать небольшую дистанцию — но Арсению на его попытки плевать, он задает вопрос, и, конечно, поворачивается всем телом, задевая сразу и локоть кистью руки, и Антоново бедро своей ступнёй. — Купаться будем? — Мы сюда зачем ехали, а? Вода оказывается сильно холоднее той, что ожидаешь от моря — даже если сравнивать с тем, какой температуры она во Владивостоке. Антон замирает, войдя по колено — но Арсений начинает брызгаться, и зайти глубже становится делом чести. На берег они возвращаются продрогшие. Антон полотенцем оборачивается, прижимает колени к груди, а Арсений накрывает полотенцем только бедра и ложится, вытягиваясь на солнце. Капли воды блестят на его груди и щеках. Антон аккуратно протягивает руку и треплет по волосам. — Отсюда можно разглядеть корни, — Арсений указывает рукой наверх. И правда, на фоне кипенно-белых скал темные корни деревьев, пробивающих породу, выделяются особенно ярко. Сами сосны тоже кажутся гордыми и величественными, невероятно сильными в своей борьбе за жизнь. Антон смотрит на сосну, а потом снова смотрит на Арсения. Ему немного стыдно, но на сосны он может посмотреть и на фотографиях в гугле, а на Арсения — нет. То есть, наверное, сможет, точно есть фотографии с соревнований или Арсов инстаграм — с новой камерой Арсений снимает больше, но это всё будет совсем, абсолютно не похоже на возможность смотреть на него сейчас. Арсений переворачивается на живот, подкладывает себе под щеку руки и заглядывает Антону в лицо. Вместо расслабленной улыбки Антон видит на любимом лице смятение. — И мы ещё можем съездить на Аскольд, там правда, лодка нужна, но я могу у отца взять моторку… Там маяки красивые, и есть целый город-призрак, и еще подземные постройки, целый лабиринт… — Арс резко садится, — и мы не затестили еду в Tokyo Kawaii! И бар пивной я у Серёги спрошу какой-нибудь крутой… Антон медленно качает головой. Потому что он неожиданно понимает, зачем это всё. — Арс. — Да? — видеть, как Арсений поджимает губы и хмурится от беспокойства Антону не нравится совсем, потому что беспокоиться Арсению абсолютно не о чем. По крайней мере, в вопросах, касающихся Антона. — Тебе не нужно устраивать мне насыщенную туристическую программу. — Ты уже видел всё, да? Ещё ведь в том году был. Антон вздыхает. — Мне нравится Владивосток. — Но? — Арсений щёлкает контейнером с фруктами, открывая и закрывая крышку. Антон вынимает у него из рук контейнер, и, опасаясь того, что Арсений начнет стучать друг об друга валяющимися рядом камнями или колупать ранку на ноге, сжимает его ладони в своих. Ему нравится сжимать руки Арсения, нравится гладить тыльную сторону ладоней с проступающими венами и даже чувствовать мозоли на подушечках внутренней стороны — нравится. У Антона нет никаких «но», он даже к пробкам готов привыкнуть. Но раз Арсений спрашивает… — Но это не важно, — Антон чувствует, что Арсений руки тянет к себе, и сжимает крепче, удерживая, — потому что даже если бы ты жил где-нибудь… — Антон пытается подобрать самый тоскливый вариант, — в Норильске, вот, в Норильске — он бы мне понравился. Арсений выглядит комично удивленным. — Там же снег чёрный. — Антон кивает, он мемы видел тоже. — И сугробы в несколько этажей! И он входит в тройку самых грязных городов, кажется? Антон жмёт плечами, и смотрит Арсению в глаза, потому что главный смысл от него, кажется, ускользнул. Оба главных смысла, точнее, потому что они об одном. Потому что и переезд, и тёплое чувство внутри — они об Арсении. Арсений зажигается: сейчас его улыбка счастливее, чем после произвольного выступления и счастливее, чем когда они впервые увиделись этим летом в аэропорту. Он сгребает Антона в объятия, пусть и неловкие немного от спешки: одна рука обнимает Антона под мышкой, второй Арсений держит его за шею, и сжимает-сжимает-сжимает. ** В аэропорту они обнимаются так крепко и долго, что это, наверное, превышает даже аэропортовые нормы объятий при прощании. К счастью, в аэропорту все куда-то спешат, целеустремленно идут, ищут автоматы с водой подешевле и свободные розетки, везут за собой чемоданы и коляски, несут переноски с котами и собаками — словом, не обращают внимание на то, кто и сколько обнимается. К счастью, даже если бы обращали другие люди, Антон и Арсений точно не были бы готовы обращать внимание ни на кого больше. — Антош, тебе пора. Антон утыкается носом Арсению в висок, медлит, аккуратно касается виска губами. Ему пора. ** Антон возвращается уже на второй неделе сентября, пропустив первую неделю занятий. Переводы в магистратуре случай редкий, и когда при знакомстве с новыми одногруппницами и одногруппниками он объясняет, что переехал из-за любви, несколько девушек разочарованно вздыхают. Дима своё недовольство выражал намного громче, потому что, во-первых, так не делается и где ему теперь искать соседа (соседа Антон нашел заранее), а во-вторых, ну он же будет скучать. Антон, на самом деле, тоже будет (уже скучает). — Мне Арсений рассказал про остров, там была военная база, а теперь заброшено всё — я тебе столько железок вышлю, и в коллекцию, и в металлолом сдать хватит! — Военная база, говоришь? — Дима щурится, покрепче завязывает пояс на халате — выглядит очень решительно, — я сам приеду. Антон выбирает доучиться в ДВФУ, а не ждать перед переездом лишний год не потому, что не уверен в своих чувствах к Арсению. Просто решение об окончательном переезде без каких-либо временных рамок звучит слишком серьёзно и давяще; Антону двадцать три, и принятие окончательных решений его пугает просто пиздец как. Даже последний курс магистратуры кажется критически близким к окончательности решением, потому что знакомства и рекомендации от преподавателей помогли Антону с работой в Москве, а здесь у него никого, кроме Арсения и ребят-сёрферов, и это, ну, нервно очень. Антону кажется, что при переезде в Москву он действовал намного рациональнее. Сейчас им руководит сердце, но, наверное, именно поэтому страх отступает и не мешает собирать вещи. Часть Антон отсылает почтой в Воронеж, часть отправляет на адрес Арсения, часть пакует с собой в чемодан — и едет объясняться с мамой, которая на его «сейчас ближе к Китаю учиться перспективно» не ведётся совершенно. Материнская магия — это любовь, а Антонова магия — криворукость, потому что мама объяснений не ждет. Она забавляется с того, что Антон пытается подбирать слова, избегая окончаний глаголов и какой-либо гендерной окраски слов, а потом с хитрой улыбкой говорит: — Да, видела я твою любовь. — Антон смотрит испуганно. — Улыбается красиво. Надеюсь, и человек хороший? — Да, — энергично кивает Антон, — очень хороший. Мама открывает в телеграмме их диалог — и Антон понимает, что скинул видео, на стопкадре которого было голубое море. В самом ролике он камеру с моря переводит на Арсения, который сидит с книгой в руках с наброшенным на плечи полотенцем. Арсений поднимает голову и улыбается нежно. Антон возвращает маме телефон и борется с желанием закрыть лицо руками. Мама на него даже не смотрит, размешивает в своей кружке сахар. — Антон. — Да? — от серьезного голоса внутри холодеет. — Я бы очень хотела познакомиться, если ты решишь, ну, — она судорожно вздыхает, — насовсем там остаться, — она улыбается, но уголки губ опускаются вниз, и в изгибе бровей неуловимо читается то, что она сейчас заплачет. Антон думает, если заплачет мама, заплачет и он сам. — Ну ма-ам, — Антон поднимается с места и наклоняется, чтобы маму крепко обнять. Ему хочется сказать «ну это же не другой конец света» — так он говорил, переезжая в Москву, но в этот раз это действительно далеко, уже не семь часов на поезде. — Там такая природа, тебе точно понравится! Или, если не захочешь, я буду приезжать. Или мы? «Мы» получается с вопросом, потому что Антону не хочется загадывать, но мама трактует по-своему. Она хлопает его по спине, и, пока Антон отстраняется, пытается украдкой стереть слёзы из уголков глаз. — Я всегда буду рада тебе. И вам, — Майя нежно гладит сына по щеке. И, как это часто случается, не может поверить, что её мальчик уже такой взрослый — и такой решительный. ** Егор организует на базе кэмпа мастер-классы по эйрам и в своих видеороликах называет мыс Ахлестышева местом силы. Арсению это нравится — оно и неудивительно, он любит Звездные войны. Антон просто рад, что это помогает Кате и Диме сохранить кэмп. Арсений с Егором взаимодействуют много: они шутят про учеников, оба снимают видео и по уровню катания они близки. Арсений и посмотреть может из-под опущенных ресниц, и рассмеяться высоким смехом, прикрывая рот ладонью — Антон ревнует, но не чувствует токсичного и разъедающего внутри, только желание утянуть Арсения в хранилище гидрокостюмов, дальнюю душевую или просто за гряду скал, чтобы целоваться. Причин прятаться от персонала у них нет: все в курсе, и на объятия и переплетенные около камина ноги реагируют тем же показушным шутливым отвращением, что и на взаимодействие Максима с Олесей. Но Антону нравится Арсения уводить, потому что зацелованный Арсений с нежным, слегка подернутым дымкой взглядом — самое красивое, что Антон видел. Антон думает, что целоваться с Арсением ему не надоест никогда. К началу декабря он начинает думать, что и Арсению, кажется, не надоедает тоже. — Арс. Ну я же колючий… Арсений улыбается и утыкается носом Антону в щетинистую щёку так, словно она вовсе и не колется. Проводит носом вверх-вниз и фыркает у самого уха — щекотно. Шутка про ёжиков теряется в мягком поцелуе. Антону нравится, что они могут быть нежными в легких касаниях спины, могут лениться и лежать, прижавшись друг к другу плечами, могут любить до искусанных губ, могут начать смеяться с нелепого мема и продолжать сыпаться с любой фигни весь оставшийся вечер, могут поспорить из-за грязной посуды или фанатских теорий и разойтись в разные комнаты — потому что на это теперь есть время. Исчезает эффект случайных попутчиков: поезд 001 успевает съездить в Москву и вернуться во Владивосток под другим номером уже тринадцать раз, они проводят вместе на одиннадцать недель больше, чем в первый год знакомства, но желание быть рядом не исчезает. Без вечной спешки, которую Антон раньше и не осознавал, не нужно больше пытаться сделать всё возможное и невозможное, чтобы моменты вместе были самыми-самыми. Антон понимает, что его жизнь на новом месте больше не строится вокруг Арсения, но Арсений становится частью его новой жизни — и это ощущается хорошо. ** Антон с удивлением обнаруживает, что у Арсения очень строгая мама. Арсений строгой её не считает совсем и поясняет шепотом, что мама — знает. Она смотрит на Антона так, как смотрят на невесток мамы единственных сыновей, даром, что Арсений — не единственный, но он младший и любимый, так что Антон садится прямее и следит за тем, чтобы случайно не выругаться. Это не совсем знакомство с родителями — они здесь за лодкой, но когда Татьяна выдает банку домашних огурцов, а Сергей крепко жмёт руку и одалживает Антону свои рыбацкие сапоги, чтобы без проблем можно было перебраться с лодки на берег, не оборудованный пристанью, Антон чувствует себя почти как дома. На майские к ним за обещанным металлоломом прилетает Дима. Он Арсению сходу строит глазки и посылает воздушный поцелуй, а потом сгружает в багажник Арсеньевской машины чехол с металлоискателем и чемодан. — Антош, — Арсений обнимает его за шею привычным уже жестом, — хорошо, что ты тогда один приехал, — и вздыхает томно, и улыбается, чертяка. Антон, в целом, понимает, у него тоже есть слабость к хорошо подкачанным парням. Арсений, если подумать, совсем не его типаж, но как-то так вышло, что они оба оказываются здесь — на кухне их квартиры. ** Антон видит перед собой только зияющую темноту и пустоту. Сбоку в пустоту спускается лестница — металлические скобы, спускающиеся до самого низа. — И сколько, говоришь, метров? — В метрах хз, но так, говорят, восемь этажей есть. Антона чуть покачивает, и он спешно отступает на пару шагов назад. Дима выравнивает по центру налобный фонарь. В руках у него ещё один, поменьше — он прячет его в карман на своей камуфляжной куртке. — Вы же не полезете, да? — Антон взглядом мечется между этими двумя, интеллект которых он явно переоценивал, — да? Для спуска у них нет даже страховки, ну и гида нет тоже: Арсений ориентируется на поверхности, но в основные подземные помещения никогда не спускался. Антон сжимает руки в кулаки и думает, что готов разыграть карту «я думал, я тебе дорог» и даже, наверное, сможет расплакаться. Дима вздыхает с явным сожалением. — Веди к командному пункту. Арсений с готовностью указывает на соседний проход, который когда-то был дверным проемом, но не осталось уже ни двери, ни косяков. Впереди всё ещё тёмно и страшно, но Арсений крепко сжимает руку Антона и подсказывает, когда нужно пригнуть голову и когда — шагнуть пошире, переступая через провал в полу. Пункт оказывается трехэтажным полузатопленным строением, в котором всё в заклепках, ржавчине и предупредительных табличках. Общий посыл — «не влезай, ебанёт» понятен без дополнительных пояснений. Часть механизмов всё ещё функционирует: поворачивается орудие и кресло стрелка, можно покрутить вентили на гермо-дверях. Лестница между этажами проржавела насквозь, приходится подтягиваться на руках и отталкиваться ногами от старого электрощитка — знак молнии всё ещё различим. Антон, если честно, в ужасе — здесь без затрат можно снять пост-апокалипсис. Дима в восторге от того, как много всего сохранилось. Они выходят на поверхность и начинают медленный спуск к маякам. Дима отстает, возясь с подающим слабые сигналы прибором. Услышав, что писк зачастил, Дима падает на колени во влажную от дождя траву и вынимает из рюкзака маленький металлический совочек с заостренным носиком. Он поддевает дерн, снимает верхний слой земли, доходя до сухого песка ниже, и лезет в рюкзак, кажется, за кисточкой — Антон перестает наблюдать. — Как думаешь, за это ничего не будет? — Здесь всего несколько человек живет, а старой техники пили — не хочу, — Арсений пожимает плечами и поднимает руку ко лбу, накрывая глаза козырьком от пробивающегося сквозь плотные облака солнца. Когда они приехали, было ясно почти, с красивыми нежными облаками; в командном пункте пришлось переждать дождь: сильный, больше похожий на тропический, он ограничивал видимость двумя метрами и бил по земле сильными струями холодной воды. Сейчас от острова отходит туман: его сносит ветром, и сквозь него проступают очертания двух маяков, стоящих один над другим. Подойти получается только к одному, дорога ко второму закрыта — ступени за столетие, прошедшее со строительства маяка, начали осыпаться. Антон смотрит на маяк перед собой и на уходящее до самого горизонта тёмное-тёмное море, не светлеющее даже под солнечными лучами, сразу переходящее в глубину, продолжающуюся до самого горизонта, и думает, что здесь ощущение края света сильнее в разы. Он поворачивает голову к Арсению, и видит в море сбоку от него движение. — Арс? А что ты говорил про туристов? — Их сегодня не должно быть, — Арсений щурится, всматриваясь в линию горизонта, — блять. Они сдергивают Диму, счастливо ковыряющего что-то не очень понятное, с места силой — и бегут к лодке. Сбегая по склону, Антон думает, что точно сейчас навернется и покатится кубарем, но не может не смеяться. Они прыгают в лодку, которая покачивается недовольно от такого отношения, и отталкиваются от ближайшей скалы. Туристический катер — всё ещё лучше, чем береговая охрана, но борьба с конкуренцией тут ведётся жесткая. — Мы могли приехать с туристической группой? — Ага, — Арсений вжимает рычаг управления газом до упора, — но экскурсии тут не очень. — Ага, — кивает Антон, — и тебе бы копать не разрешили точно. — Весомо, — Дима говорит с акцентным оканьем, — интересные у вас тут забавы. — То ли ещё будет! — Антон улыбается, — чего накопал? — Бинокль! — бинокль в его руках всё ещё выглядит как кусок грязи странной формы. — И что в него видно? — Пока — только наше светлое будущее, — Дима хмыкает, — он весь землёй забился. Антон пихает друга плечом. Он не согласен, потому что его будущее представляется ему как минимум светлоглазым. — Но ты представь, какая у него история! Наверняка он принадлежал кому-то из офицеров гарнизона, может, его даже брали с собой в бой. Может, он вообще времён Русско-Японской войны, а? ** Мама не плачет, когда крепко обнимает его в аэропорту. Она улыбается, просит минутку, чтобы поправить волосы — с сумкой и чемоданом ей одной не управиться, и говорит, что совсем не устала. Антон отвозит маму в отель сам, теперь он вписан в страховку машины Арса, и водить ему нравится, даже если иногда приходится смотреть на море сквозь стоящую в соседнем ряду пробки серебристую Тойоту. Они идут ужинать — в соседнем доме есть популярный ресторан японской кухни, и теперь Антон знает, что любит гёдза с креветками (хотя раньше креветки не ел), когда они обжарены во фритюре; Арсений, оказывается, ест рыбу, если её вкусно приготовили и она не сырая. Маме в этом ресторане тоже нравится, но она продолжает беспокойно вертеться. — А Арсюши не будет сегодня? Антон смущается, потому что сам Арсения называет так же. — Я подумал, что ты устала для новых впечатлений? Мама поджимает губы, мол, подумал он тут за неё! — Антон, я начинаю подозревать, что ты не помнишь, сколько мне лет. Антон помнит, честно. — Мам, тебе всегда тридцать пять. Но даже я после перелетов чувствую себя как морковный жмых — все витамины и жизнь уходят в сок, который кто-то вытянул через трубочку. — Жмых, придумаешь тоже, — Майя ловко управляется с палочками, обмакивая жаренный ролл в соевый соус. — Я, кстати, решила, что хочу сёрфинг попробовать. Ладно, думает Антон, ладно. ** Арсений поначалу рядом с его мамой теряется, и Антон думает, что мамой своей гордится. Ещё Майя с Арсением чем-то неуловимо похожи. Может быть это связано с тем, как он их обоих сильно любит — и продолжает удивляться тому, какие они невозможные (и любить их за это тоже). Потому что Майя с сёрфа почти не падает и управляется с доской грациознее намного, чем Антон в свой первый заплыв. Арсений рядом с ней превращается в галантного рыцаря — и это абсолютно нечестно, что они спеваются так идеально. Мама уходит снимать костюм — и подмигивает, когда говорит, что наверняка в первый раз провозится долго. Им бы тоже переодеться, конечно. Солнце садится, и ветер меняется. Антон смотрит на улыбающегося Арсения, который ухмыляется уголками губ, и думает… — Твоя мама уверена, что мы сейчас поцелуемся. — А мы поцелуемся? — думает, что его пробирает до мурашек от того, как сильно он Арсения любит. И как он благодарен Арсу, судьбе, доске, цвет которой он не может вспомнить, но рад, что доской в тот самый первый раз его не прибило. — О ерунде думаешь, — Арсений шепчет ему прямо в губы, — конечно, поцелуемся. ** Иногда перед входом в трубу стоит сделать столл: перенести вес на заднюю ногу, сбросить скорость и войти под гребень волны плавно. Так проехать внутри водяного туннеля получится в полной мере насладившись красотой моря, смыкающегося вокруг. В серфинге много классических приемов, на овладение которыми может уйти не один десяток лет. Но сёрфинг продолжает развиваться, элементы усложняются, изобретаются их новые версии — и этим серфинг одновременно и прекрасен, и сложен. Но главная сложность сёрфинга в том, что серфинг зависит от волн, которые отличаются друг от друга даже в пределах одного сета — ты никогда не знаешь точно, что тебя ждёт: провал или самая красивая волна. Сёрфинг похож на любовь. Главное — не бояться падений.