Сны полковничьи

      Летом ночи в Катамарановске теплые, темные и тихие-тихие. Никто не шумит, не бродит по улицам; Катамарановск, как и положено маленьким городам, город мирный и послушный, и жители ему соответствуют. После захода солнца все замедляется, время течёт тягуче, сонно. Весь город спит. Спит и полковник Жилин.       Жилин спит, и снится ему море, которое в секунду Катамарановск, город его любимый, затопило, и киты огромные, величественные, хвостами бьющие и завывающие на своем, китовом. Снятся и глаза жёлтые-жёлтые, животные совсем, но такие родные — Катамарановские. Жилин смотрит в эти глаза и насмотреться не может, а вода кругом, тёмная, тяжёлая, так и тянет вниз, от жёлтых глаз подальше, да грудь так сдавливает, что ни вдохнуть, ни выдохнуть. Жилин хочет закричать, завопить на все море, лишь бы не отдаляться, лишь бы ближе быть, рот бестолково разевает и руками машет бесполезно, но только кислород драгоценный растрачивает. А глаз уже и не видно совсем, затянуло Жилина в пучину беспросветную без надежды вернуться.       Тут полковник и просыпается, со свистом набирая ночной воздух в лёгкие, и лежит себе тихо-тихо — прислушивается к дыханию знакомому. Чужое (родное) дыхание спокойное, умиротворенно-размеренное, скипидаром пропитанное, полная противоположность его — дрожащему и нервному. Да и сам Жилин дрожащий, нервный и такой мокрый от духоты июльской, что будто только что из глубин морских вынырнул. Лежит полковник и все кажется ему, что море никуда не ушло, и что вот-вот и их с Игорем захлестнет потоком, лежит и не дышит совсем — кислород экономит. А теплое тело под боком, кажется, совсем и не понимает ценности полковничьих жертв, сопит себе, да полной грудью дышит. «Дыши-дыши, хороший мой, — полковник думает, — ради тебя ж стараюсь». Лежит Жилин, и так хорошо ему от мысли, что он бешеному своему помогает, так хорошо, и даже лёгкие как-то по-хорошему болеть начинают, по-правильному.       Сон больше не приходит, да Жилину его и не надо, надо за обстановкой следить, недаром же он мент, должен предотвращать опасные ситуации, даже если придется сражаться с морем и китами большущими, за Игоря своего — всех порвёт. Так и бдит полковник, прямой, напряжённый, как струна, почти не дыша, все ждёт китов за окном. А Игорь, словно зверь дикий, чует беду свою милицейскую и щурится глазами своими жёлтыми-жёлтыми. Тревогу чувствует, которая волнами морскими от Жилина исходит, и как настоящий домашний зверь помочь намеревается. Прижимается боком своим горячим к такому же горячему, мокрому, Жилинскому, и спрашивает: — Чё не спишь, м-милиция? — Да как тут спать, голубчик? Когда вода вот-вот нахлынет-то. Нет, Игорёш, нельзя мне спать, следить за всем нужно, тебя оберегать, хороший мой, — отвечает, глотая больше кислорода ограниченного. — От кого ты меня оберегать собрался, С-серёга? — рычит невнятно, — Да я сам тебя от кого хочешь оберегу, за тебя, мент, — любого порву. А сейчас не дури, н-ночь на дворе. — Игорь, такой серьёзный и искренний, почти непроскипидаренный Игорь руку через грудь полковничью перекидывает и к себе собственнически прижимает. А Жилин и не против совсем, так хорошо рядом с Катамарановым, хоть и жарко невыносимо. Игорь такой родной, такой безопасный, лежит рядышком и даже сопит как-то по-особому, по-лисьи, что Жилину уже и море кажется не больше лужицы во дворе, и киты огромные не страшнее ёршиков. Лежит Жилин и дышит синхронно с бешеным своим с жёлтыми-жёлтыми глазами, кислород на двоих делит. А ночь обволакивает их сетями своими сонными и в новый день утаскивает.       Спит Жилин и снятся ему глаза жёлтые-жёлтые, родные глаза, и никакого моря. И только шёпот слышится: «Береги кислород, мент, а я, пока, тебя сберегу»