хуй

      — Ким, у вас относительно глагола «huì» физиологическая проблема с произношением или психологическая?       Сынмин чувствует, как от стыда пульсируют уши и немеют руки. Это преподаватель Хан лишён любого стыда и совести, а он, Ким Сынмин, — нет.       И пусть товарищи по учебной скамье зовут «китаёзой», несмотря на корейское происхождение, просто так налево и направо «хуйкать» он не готов.       И вообще. У него мама — педагог. Отец — врач. И воспитание в норме, а китайский совершенно не в ней.       Такое случается не впервые. Профессор Хан будто бы специально спрашивает всякие неловкости именно у него, на прошлой неделе уже было подобное.       — Хорошо, «wèn tí» — вопрос, а как будет «отвечать»?       В голове Сынмина бьётся лишь одна мысль, и звучит она как «хуита». Он осознаёт, как неприлично и неловко будет произнести и ошибиться. Поэтому молчит. Профессор спрашивает именно у него. Наводит на мысль, подсказывая примерами, а после не выдерживает и говорит:       — Первая часть слова ваша любимая, Ким.       — Хуита, — перебивает убедивший себя рискнуть и прослушавший реплику профессора Сынмин.       — Верно, Ким! — кивает профессор и записывает ответ на доске.       Сынмин не сразу понимает, почему группа рофлит, что он любит хуи и в целом пидор, а когда понимает — гневается. Но показать гнев преподавателю не может. Непозволительно грубить 老师. Поэтому сжимает зубы и губы. Усилием понижает голос до приличной громкости и терпит. Терпит. Терпит.       А потом профессор Хан спрашивает, как перевести фразу «Я вчера составил компанию товарищу, и мы смотрели кино».       И Сынмин дословно переводит:       — 我昨天陪同志看电影了。       — «同志» вы будете своего партнёра называть, нужно было использовать «朋友».       Вечером того же дня Ким Сынмин, наслушавшись издевательств одногруппников, гуглит и узнаёт, что «товарищ» — это «гомосексуалист» и «единомышленник». Одновременно. Сразу вспомнились и «пися», и «пошоу на хуэй». В целом все обиды припомнились. И Ким не выдержал. Пришёл на полчаса раньше до первой пары и написал в деканате жалобу на преподавателя. Вторую. С первой подобные шутки и начались.       Ким Сынмин написал её ещё в начале года, только заприметив синеволосого преподавателя с проколотой правой бровью. Подобный внешний вид, да и излишнее обилие шуток он счёл подозрительным и недопустимым и подговорил друзей подписать жалобу на внешний вид преподавателя и его экстравагантное поведение. После этого Хан Джисон решил показать ему максимум неординарности.       Оказалось, что университетский кодекс менее значим и ценен, чем профессор-носитель-иностранец за минимальный оклад. Ещё и чуть ли не единственный мужчина в педагогическом составе. Да и друзья второй раз на эту авантюру не подписались. Полюбился им Хан Джисон с его очаровательным из-за акцента произношением и общей лояльностью.       Как учитель он Сынмина, в общем-то, устраивал. Фанатичный, увлечённый, реально любящий собственный язык и горящий идеей делиться знаниями. Он подробно объяснял темы, подсказывал забавные шутки для запоминания иероглифов, даже стишки для этого писал. Таблички им рисовал. Плакаты приносил. В общем, учил отлично, но подшучивать и дразнить Сынмина не переставал.       Сынмин находил поведение профессора излишне детским. А детскость — это ошибка. Её выбивают ремнём. Это Ким усвоил с молодых ногтей.       После занятий староста передаёт, что Сынмина хочет видеть профессор Хан.       Они разговаривают на тему жалобы всего минут пять.       Хан спрашивает, что именно он подразумевает под издевательствами, кивает, говорит, что не имел намерений оскорблять Кима и стремился исключительно к тому, чтобы атмосфера в аудитории была дружеской — мол, это на эффективность учебного процесса здорово влияет.       На следующем семинаре Хан Джисон его не спрашивает. Это повторяется всю неделю.       И Сынмину мерзко признавать, но почему-то это его обижает.       Спустя ещё неделю они едут в машине Хана на олимпиаду по китайскому. Их трое. Сынмин, Хан и староста Со. Хан сам вызвался их подвезти, тоже должен там присутствовать и, как сказал, «не любит быть один».       В машине тихо играет музыка, но Хан бубнит, вторя андеграундному малопопулярному рэперу. Чанбин в такт кивает головой, на что Хан реагирует звонким возгласом и громогласным: «Йо, бро!» Он не задумывается, что обращаться так к студенту, который на десяток лет его младше, неправильно, он в целом будто бы никогда не слышал о субординации и манерах.       — А ты чем увлекаешься? — спрашивает Хан после того, как сменяется трек.       — Играми, — отвечает Ким, вцепившись в ручку на двери. Потому что Хан водит так же, как и делает всё остальное. Стихийно и неаккуратно.       — Он в бг3 задротит денно и нощно, — сдаёт его с потрохами Чанбин.       — Ну и как, заромансил медведя? — спрашивает Хан, поворачиваясь лицом к Сынмину.       — Зная Кима, скорее, илитида, он серьёзных и обстоятельных уважает, — смеётся Со.       — Да, я заметил, — улыбается Хан. — Я романсил Гейла, но он забагался.       — Это уже пофиксили, — замечает Сынмин, залипая на пролетающие мимо вывески.       — А ещё что, ну, помимо игр? — спрашивает Хан, отвлекаясь от дороги и смотря на него. Чтобы избежать аварии, Сынмин отвечает моментально:       — Гарри Поттер и Звёздные войны.       — О, это круто. Я не шарю за Звёздные войны, для меня сложна эта гиковская история. Даже фильмы полностью не смотрел, только кусочками, а что касается Гарри Поттера, как думаете, на каком бы вы были факультете?       — Я на Слизерин хочу, — отвечает Чанбин.       Сынмин проглатывает, что прямому, как палка, и честному Бинни на факультете зелёных места не найдётся.       — На Когтевране, — отвечает Сынмин.       — Ууу, умные зануды, идущие трудным путём, — кивает Хан, — думаю, это круто и подходит тебе.

˙·٠•●●♣●●•٠·˙

      Олимпиада оказывается простой. Как минимум для Сынмина. Он быстро пробегает тестовую часть, с лёгкостью проходит аудирование и совсем слегка косячит в сочинении.       Он узнаёт об этом уже после, когда они, обсуждая задания, заезжают в бургерную, где Хан возжелал их угостить.       Оказалось, что у Со точно две ошибки, а Ким идеален, как ни посмотри. Слушать комплименты от Джисона, да и просто слушать его речи в отношении себя спустя вторую неделю особенно приятно.       Нечто в глубине души ликовало. И Ким даже улыбнулся, приоткрывая кривые зубы, которых так стеснялся.       Ему было поразительно комфортно и весело, и он даже допустил посмеяться над набившим щёки преподавателем вместе с Бинни, что в любое иное время сделать себе бы не позволил. Ведь не знал ничего лучше, чем казаться идеальным и правильным.       Он расслабился. Чего не делал никогда в сознательном возрасте. Поверил, что с этими двумя всё равно позориться, так хоть с песней, а ещё что они в старом городе и вряд ли тут найдутся знакомые матери.       — О, у нас одинаковая родинка, — восклицает Хан и показывает указательный палец. Действительно похожая — это хороший знак.       Вечером Хан Джисон отвозит домой очень поломанного Ким Сынмина. Он чувствует себя вазой, по которой пошла трещина. И это злит.       Сынмин начинает иначе относиться к Хану, и это влияет на его отношение к самому себе. Он теряется в этих новых чувствах и мыслях. Он наступает на поле, про которое ничего не знает, и это волнительно и пугающе.       А ещё его почему-то очень заботит вопрос ориентации профессора. Он романсил мужчину, потому что играет девушкой, или он романсил мужчину, потому что он гей?       Последнее вполне себе догадливого Сынмина наталкивало на определённые мысли. Рисковать, не получив подтверждения, он бы не стал и безосновательно обвинять — тоже. Но обдумывать — да.       А потом начинается пиздец. Родители узнают о «шуточках», которые ходят по университету. Благо их преподаватель английского Кристофер Бан хорошо ладит с мамой Сынмина. Они воспринимают слухи всерьёз. Мать орёт. Отец достаёт армейский ремень.       Сынмин забегает в ванную, потому что только здесь есть замок на двери. Он быстро закрывается, но всё равно держит дверь на всякий случай.       Трясёт. Стук сердца глушит. Руки дрожат и немеют. Ким знает, что дверь открыть придётся. Иначе её просто выбьют, и будет хуже. Знает, что у него пара минут на то, чтобы собраться и принять наказание, а потом неделю с трудом и болью сидеть задницей на стуле.       — Я не гей! — кричит Сынмин, слушая, как мать стучит в дверь. — Это просто глупые шутки!       — Которые ты допустил, Ким Сынмин! — орёт мать. По двери прилетает ремнём. Он хорошо это слышит. Знает, что нуна сегодня не придёт в гости. Знает, что будет. Это происходит постоянно за любую ошибку и оплошность. За порчу репутации семьи. За всё. Он знает, но никак не может быть готовым.       Утром он надевает водолазку с высоким горлом. С трудом передвигает ногами и ненавидит весь мир и в особенности подставившего его Хан Джисона.       Забавно, что последняя пара именно с Ханом. Он просит задержаться, а после говорит, что подвезёт домой, мол, ему по пути и зачем тогда оставаться сам на сам. Сынмин предполагает, что профессор после совместных бургеров его чуть ли не в друзья записал. Опрометчиво, учитывая мысли Кима о нём и его кишках на лобовом стекле.       — Я не хочу домой.       — Тогда поедем не домой, — говорит будто бы понимающий, что к чему, Хан Джисон.       Сынмин смотрит на идущего по обочине с энергетиком Чанбина и думает о том, насколько же это палевно и неприлично.       — Поругался с парнем? — спрашивает Хан, выруливая с территории университета. — Прости, но я заметил, как ты ходишь.       — Хотите пустить обо мне ещё больше гадких слухов? — вопросом на вопрос отвечает Ким.       — Я не пускал о тебе слухи! — возмущается Джисон, удивленно смотря. Сама невинность, чёрт его побери. — Просто думал, может, могу помочь.       — У меня нет парня. Я не гей. И я не нуждаюсь в вашей помощи. Остановите машину.       Сынмин понимает, что общаться в таком тоне с преподавателем недопустимо. Знает, что не имеет право грубить и, если Хан пожалуется, ему несдобровать. Но, чёрт возьми, почему Хан Джисону можно всё, а ему ровно ничего?       — Извините.       — Всё нормально, Минни, — говорит Джисон, — я всё понимаю. Ты не нуждаешься, но я правда хочу тебе помочь. Ты отличный парень и нравишься мне…       И что-то в мозге тикает. Появляется окошко подтверждения. Пазл собирается. Возникает охуенно безумная идея. И, пока машина стоит, Ким решает пойти на рискованный шаг.       Он притягивает профессора рывком за галстук и впивается в его губы. Что делать дальше, Ким не знает. Он никогда в жизни не целовался.       Но Хан отвечает. Касается его лица пальцами. Ласкает. Целует нежно и сухо, а после отстраняется.       — Я не ожидал, — говорит он. — Ты уверен, что ты готов и…       Сынмин решает, что поздно пить боржоми, когда отказали почки, и говорит ехать домой. К Хану.       У Джисона ярко очерченная талия, но он не худой. Даже не стройный. Немного пухленький с круглой задницей и мягким слегка выпирающим животиком, украшенным блядской дорожкой.       У Хана красивый член. Не сильно длинный, но толстый, влажный и ровный. У Сынмина больше, но уже и кривой.       Сынмин не ждёт советов и подсказок. Опускается на колени и берёт в рот. Ласкает языком, греет теплом рта. Он не особо умеет сосать. Это первый опыт, но он старается сделать приятно. Тепло и нежно.       То ли получается, то ли Хану его жалко, но тот стонет, а потом кончает. Хвалит Сынмина, что в груди маленький щеночек блаженно сворачивается в кучку.       И, пока он отходит пописать, Ким ставит телефон на полку и включает камеру.       Они тратят много времени на растяжку, и возбуждение теряется. В процессе Сынмин даже задумывается, а не уйти ли. Зачем продолжать, если это так сложно и проблематично, но он не может бросить всё на полпути. Он же сожрёт сам себя. Но и оставаясь — жрёт. Особенно когда Хан зацеловывает его синяки.       Вколачиваясь в тело, он чувствует себя потрясающе физически, но эмоционально его переполняет злость.       Сынмин винит Хана за то, что тот сломал его. За то, что сломал идеальный мир, за то, что Ким здесь и делает это.       — Ты у меня, сука, сдохнешь на этом хуе, — шепчет Сынмин, — я вытрахаю тебе мозг, как ты ебал мой всё полугодие.       — Что ещё расскажешь? — спрашивает Джисон, отдышавшись после оргазма, а после выкидывает одежду Кима за дверь, а потом и его самого за ухо голышом на лестничную площадку вытаскивает, дверь закрывает и через неё кричит: — Когда перестанешь относиться к отношениям как к мести хер знает за что — позвони, а пока иди нахуй.       Телефон остаётся дома у Хана. Сынмин забивает на него. Собирает манатки, приводит себя в чуть более божеский вид и едет домой.       Разбитый. Сломанный. Осознающий, что хотел сделать, и ненавидящий себя.       Прогуливает пары на следующий день. Не может смотреть в глаза Хана после того, что попытался натворить.       Хотел избавиться от Джисона, пожертвовать собой, чтобы растоптать преподавателя. Но не смог бы. Задним числом тоже, но после того, что между ними случилось, — особенно.       А Джисон возвращает ему телефон, встретившись в коридоре. Молча. И идёт дальше.       Телефон севший. Разряженный. Но с сохранённым видео. И Сынмин пересматривает. Думает. Ломает себя на ещё более мелкие осколки и пытается собраться в новое, потому что старое слишком разочаровало.       Он удаляет видео. Идёт к родителям. Говорит, что гей. Получает по самое не балуй. Теряет дом. Разочаровывается в своём мире ещё больше. Заваливается к нуне и впервые ощущает свободу. Прогуливает университет, ищет работу, напивается каждый вечер разным пивом, желая попробовать всё, что есть в магазине, и дышит полной грудью.       А потом осознаёт, что для счастья ему нужно ещё кое-что. Внимание Хан Джисона. Его ласка. И он звонит. И приходит. И плачет, стоя на коленях. И даже в мерзком своём плане сознаётся. А Хан гладит по голове и улыбается.       — Зря удалил, надо восстановить, пересмотрели бы. Я хочу тебе помочь, Минни, ты мне нравишься, но это твой последний шанс. И, думаю, тебе больше подходит Гриффиндор, ты очень смелый мальчик.       А потом Хан его топит во внимании, заботе и любви. Потому что дождался. А Сынмин не идеален, как хочет казаться, но без дерьма в душе. И живут они мирно до первого экзамена.       Сынмин почему-то думал, что отношения с преподавателем чисто теоретически могут влиять на его баллы. Оказалось, нет. В этом плане Хан был упрям и серьёзен как ни в чём ином.       Другое дело, что знаний китайского в быту Ким получал больше любого своего однокурсника. Во-первых, потому что Хан с ним занимался. Во-вторых, потому что он замещал забытые русские слова китайскими и, в-третьих, потому что умел спрашивать.       Так, к примеру, они потратили два дня на то, чтобы разобраться с хуями в китайском языке. Начали с простого «цзи-ба», который пишется как «петух» и «удав». После Сынмин в процессе минета узнаёт о «дяо», примерном аналоге русского «хрена». Потом начинаются заместительные «инский стебель» и «янский инструмент», что-то типа нефритового жезла из бульварных романчиков. Потом оказывается, что «младший брат» и «второй по старшинству брат» — это тоже хуй. Даже «оружие», часто применяемое, историческим хуем оказывается, что уж там.       Потом на хуи становится похуй. Экзамен близится, нужно учить счётные слова, а у Сынмина одни хуи в голове вертятся.       — Так всегда ведь и было, — смеётся Джисон, но помогает.       Так же, как помогает, обнимая за узкую талию и прижимаясь в очереди на кассе, когда впереди стоит мать, не имеющая возможности ругаться прилюдно.       Так же, как помогает, отведя к ортодонту и оплатив брекеты.       Так же, как на экзамене снисходительно пропускает «Я хочу поцеловать тебя» вместо «Я хочу спросить тебя».       И Сынмин, оказывается, всё же нуждается в его внимании, ласке, заботе и помощи.       Как и Хан нуждается в том, чтобы быть рядом.