Москва, встречай

      1999 год.       Холодное утро февраля. Точную температуру за окном Андрей не знает, надо будет каналы пощëлкать и найти прогноз погоды, но по тому, что в квартире прохладно даже с тëплыми батареями, можно догадаться и ждать выше тридцати градусов не стоит. Здесь всегда было холодно, но зимой особенно. Парню приходится надевать ненавистные носки, подштанники и кофту только для того, чтобы пройти на кухню и заварить кофе.       Настроение решает не навещать его в первые моменты пробуждения, да и в последующие тоже, оно и понятно. Этой ночью Андрей опять плохо спал, снова кошмары, снова ощущение звуков выстрелов над ухом и громкие-громкие взрывы, заставляющие просыпаться со слезами на глазах. На душе становится спокойно, когда сердце приходит в обычный ритм. Это всего лишь сон. А потом грустно. Ненормально ведь это, ему бы к врачу, да что скажут? Либо пожалеют всего лишь, либо на лечение в психиатрическую больницу отправят. Он всегда утирает эти слëзы с ненавистью к себе, ведь мужчины не плачут, особенно из-за такой ерунды, как ночной кошмар, и засыпает.       Смотря на лëгкую пургу за окном, он тихо-тихо мешает ложкой в кружке. Время раннее. Вместе с кофе Андрей вскоре перебирается в гостиную, садится на диван и с пульта включает телевизор. Попадается на новости на Первом Канале, в которых говорят об очередных взрывах домов, количестве жертв и пострадавших, показывают кадры обрушившихся бетонных зданий. От всей картины Андрея мутит и бросает в дрожь, недавние, страшные воспоминания вспышками врезаются в голову. Что творится в Москве... Этот год пока Андрея порадовать ничем не успевает, всё по-старому. В России, Господи, России! — в мыслях не укладывается, что не в СССР теперь живёшь — нового много, а он просто не принимает. Вроде, никуда не переезжал с начала девяностых, а тут такое — новая, другая страна. Импортные вещи везут сюда валом — какие-то американские тренды, Сникерсы-пникерсы, Кола-Колы или Кока-Колы — Андрей не разбирается и отчего-то злится, когда видит, что дети едят такую гадость. На, думает, возьми лучше перемячик — беляш татарский, а не трави себя этой гадостью. А уж когда именитая песня «American boy» от Комбинации играет, то бросает все дела и уходит куда-нибудь, лишь бы не слышать это извращение. Куда страна катится.       Переключает на НТВ. Другое дело — «Улицу разбитых фонарей» показывают. Да, про ментов, но хоть российских!       По квартире разносится телефонный звонок, он заставляет Андрея подскочить с места и ринуться к нему галопом. Не любит он шум, а эта штука создает его много. Сразу снимает трубку и прикладывает к уху, спрашивая басом:       — Да?       — Алло, это Андрей Васильев? Я туда попал? — слышится на том проводе, и у Андрея даже как-то плечи напрягаются.       — Туда. А кто интересуется?       — Андрей! — голос веселеет и уже звучит не так сомнительно, — Андрей, это я! Марат Суворов, мы с тобой в одной школе учились.       Сердце пропускает удар, не ожидав огромного количества воспоминаний и образов. Внутри теплеет, холода в квартире будто не было никогда. Марат... Его давний лучший друг из Казани. Дружба у них была пусть и короткая, но крепкая, хотя и в последнем Андрею следует усомниться. Они даже голоса друг друга не узнали, так давно не слышались.       — Привет. Ты как там? — Васильев расплывается в улыбке, радость детская к нему приходит.       — Да всё нормально, жив, здоров! Ты, извини, сейчас нет времени поговорить нормально, я потом позвоню. Дело есть. Вовку — брата моего — помнишь?       Уголки рта стремительно опускаются обратно, он застывает и только мычание выдавливает из себя. Помнит. Конечно, помнит.       — Он завтра в Москву приезжает, у него там пересадка. Встреть, пожалуйста, помоги в другой поезд перебраться, по-братски. Чемоданов много, ещё и с ребёнком на руках. Мне больше попросить-то некого, кое как твой номер добыл! Ты там шифруешься что ли?       Андрей изображает смех:       — Не шифруюсь, раз ты нашёл меня. Встречу, не переживай, говори время и номер поезда.       Вова... Вову он, конечно, помнит.

***

      Он тогда только с Афгана вернулся, когда Андрей начал к Марату ходить, чтоб с английским ему помочь. В действительности вовремя таких занятий они занимались всем чем можно, но не английским: на пианино играли, журналы листали, магнитофоном баловались, по дому друг от друга бегали. Нет, конечно, учебники из библиотеки открывались, но на этом их предназначение для девятиклассников заканчивалось.       Васильев до дембеля знал о старшем брате Марата, друг похвастался его медалями, фотографию показал — настоящая картина из рамки, подумал тогда Андрей —, и рассказал, какой он классный. Отчего-то он, как и Марат, начал ждать его возвращения.       Тем днём Марат не пришёл в школу, чем не на шутку озадачил Андрея, обычно он его всегда предупреждает, когда планирует прогулять, а тут ни слуху, ни духу. Дополнительные занятия по английскому никто же не отменял, правда? Поэтому сразу после школы он отправился к нему домой.       У двери смело постучал, а потом чуть не упал от неожиданности, когда ему парень усатый открыл. Васильев сразу его признал и заволновался сильно, всякую чушь начиная нести:       — Я... Я к Марату, его сегодня в школе не было, а я друг его, подумал, что что-то случилось и...       — Марат! Почему о гостях не предупреждаешь? — снова повернувшись к Андрею, Вова улыбнулся тепло, словно друга встретил, и подтолкнул ко входу, — Проходи, не стой в дверях.       Касание обожгло, даже сквозь тëплое пальто и школьную форму. Парень не понимал свою реакцию. Поставил на пол ранец и снял шапку.       — Вова, — с тем же выражением лица представился парень и протянул руку. Парень, а уже как мужчина выглядит! Сколько ему, двадцать, вроде?       — Андрей.

***

      Андрей часто к ним в гости ходил, чаще даже, чем до этого. Потому что хотелось ему за Вовой наблюдать, а во время таких «слежек» голова была заполнена мыслями о том, какой он классный. Хочется стать таким же, определённо! Сильным, умным, смелым, ярким, мужественным и красивым. У Вовы жëсткие, тëмно-русые волосы, всегда послушно лежащие на голове, карие, глубокие глаза, кривой, поломанный нос, и Андрей в этом видел прекрасное. Казалось, красивее мужчину он ещё в своей жизни не встречал. Усы даже такие же хотел отрастить, да вот не задача — тестостерона, видимо, в организме недостаточно, волосы, считай, только на голове растут, над губой ему пришлось бы долго отращивать.       Рядом с Вовой Васильев считал себя далеко несовершенным — лицо у него смазливое. Девочки из класса между собой его пупсом обзывали из-за больших губ, детской припухлости на щеках и больно ангельских, голубых глаз.       Считал, что не достоин он с Вовой даже воздухом одним дышать.       Повадки его старался перенимать. Говорить также, ходить также, смеяться также. И в школе получалось даже неплохо, девочки из классов помладше ну точно засматривались.       Но перед Суворовым старшеклассник вёл себя не «круто», а как идиот. Зажимался, стеснялся, молчал. Даже когда тот к нему напрямую обращался, ничего не отвечал, делал вид, что не слышал.       Нет, Вова к нему обращался дружелюбно и тепло, даже хвалил его, когда тот на их пианино играл. Тогда Андрей весь покрывался красными пятнами, а парень не замечал или делал вид, чтоб не смущать пуще прежнего.       Однажды Вова ему приснился. Они улыбались друг другу, сидя на кухне за столом. Суворов разговаривал с ним, совсем как со взрослым. Смеялись вместе. Андрей смешил его. Утром почти весь сюжет ночной истории рассеялся, но он ещё несколько дней согревал изнутри.       Следующий сон с Вовой не заставил себя ждать, только на сей раз после пробуждения на душе были отнюдь не простые, светлые чувства. Андрей проснулся с мокрым нижнем бельём. Он не помнил, что именно такого могло ему присниться, только образ Вовы в память впечатался, как тот подмигнул, улыбнувшись.       Тем утром Васильев встал и пошёл в школу со странным ощущением, отчего неправильно ответил на вопрос, потому что не услышал учителя географии.       Он не мог объяснить, что с ним происходит, пытался разобраться, честно. И пришёл к тому, что это большая глупость и ошибка. Такие мысли расстраивали, и парень переставал копаться в себе.       Исподтишка Андрей стал изучать не только его лицо, но и тело. Осторожно. Он и близок не был к тому, чтобы просто взять и коснуться Вовы, если не считать их рукопожатий или, когда он сам его трепал по голове так, что у него по всему телу мурашками разливалось тепло, и волосы вставали дыбом.       Андрей представлял, какие у него должны быть сильные руки. Какой твёрдый торс. Очень медленно он приближался в мыслях к тому, что ниже пояса, но не мог представлять слишком долго, было противно и у самого около паха ныло потом, школьник краснел и торопливо переводил мысли на что-нибудь другое.       Ему нравилось думать о Вове. Ему нравилось о нём мечтать. Даже как просто о человеке, с которым он сможет нормально пообщаться и обнять, если однажды хватит на это смелости.       На переменах Васильев скучающе наблюдал за остальными и думал о том, насколько лучше было бы, если бы ему приглянулась девочка. Любая. Он бы просто хотел любить девчонку своего возраста, а не парня, который старше его на пять лет. Так бы он не корил себя. Тогда бы это было естественнее.       Но девочки вели себя так глупо и несерьёзно. Вопили, показывали друг на друга пальцем, ссорились и хихикали. Жалкое зрелище. Андрею не приходило в голову, какая у них грудь под школьным сарафаном и что между ног. Даже не думал. Правда была в том, что он чувствовал себя намного старше их всех.       Через несколько месяцев семья Васильевых приняла решение срочно уехать с криминальной Казани, дела на улице становились всё ожесточённее, из-за царствующих группировок стало элементарно боязно выходить на улицу даже днём. После того, как маму Андрея чуть не ограбили, они собрали в спешке вещи и на накопленных на «чёрный день» деньгах переехали в Мосвку. Там должно быть цивилизованнее, и больше возможностей для учёбы Андрея и Юли.       Первое время было больно. Очень. Парня рвало изнутри от невозможности увидеть Суворова хотя бы на секунду. По несколько раз на дню он звонил Марату, общался с ним и якобы невзначай про брата его спрашивал. Казалось, что только за счёт коротеньких рассказов друга Андрей живёт.       А потом Васильев начал думать, что это его шанс исправиться. Ведь, что не делается — то к лучшему. Судьба отдалила его от него, чтоб не вздыхал больше по взрослому парню. Перестал звонить, забыл напрочь номер Суворовых и попытался вернуться в нормальный строй жизни.       Отучился в школе, пошёл и отслужил в армии два года, а сразу после в 1994 в Чечню воевать отправился против ЧРИ. Добровольцем. Чтоб, как Вова, военным стать.       Два года Андрей на фронте был. Один раз контужен был, пару раз тяжело ранен. И это даже несмотря на то, что он ещё более-менее опытный боец, успел в армии обучиться. С ним было много юнцов, которые только-только из школы выпустились, которые первый раз автомат держали. Вот их жалко было, каждый по маме по ночам плакался, домой хотел. Васильев не плакал, забыл, как это вообще, но по матери скучал тоже. Только о ней да о сестрёнке думал. Иногда о Вове, очень редко.       Страшно там было. Смертей много, как после такого можно остаться в здравом уме, если рядом один за другим товарищи погибают? Потом ты уже убежден и в своей смерти, ждёшь и одновременно боишься, как огня. И этот страх создавал адреналин, заставлял бороться.       В 1996 Россия вывела свои войска, и Андрей вернулся домой, можно сказать, спустя четыре года.       Мать в сыне больше не видела краснощëкого, нежного мальчишку. Только чëрствого мужчину с раненой душой. Но главное, что живым перед ней стоял.       Ухудшение памяти, повышенная чувствительность к нервным раздражителям, агрессия, потеря координации, панические атаки, высокий уровень тревожности — всё это Андрей унёс с собой после войны. Он даже спит с ножом под матрасом, потому что боится.

***

      Три часа дня, пятнадцать минут. Третье февраля, поезд 134НА, пятый вагон. Васильев, как и обещал, ждёт Вову, чтоб встретить. Сердце колотится, хоть лицо и невозмутимо. Вид у него настолько серьёзный и сосредоточенный, что некоторые прохожие обходят высокого, широкоплечего парня с угрюмым видом, опасаясь. Андрей не замечает, поправляет куртку и ждёт.       Люди расторопно и суетливо вываливаются с поезда, только через минуты три показывается единственное знакомое лицо. Вова. У парня словно земля из под ног уходит, он забывает, как шевелиться. Его Вова.       Кое как поймав остатки здравого мышления, Андрей подходит к нему и берёт пару чемоданов, Суворов смотрит сначала со злостью, не отдаëт сумки, а потом вглядывается и поражается:       — Андрей, ты что ли? Точно ты!       Мужчина бросает сумки и крепко обнимает его, хлопая по спине и всё не умолкая:       — Вымахал! Здоровше меня, ну даёшь! А локоны свои куда дел, а, мужик?       На лице улыбка: счастливая, со светлой грустью, обнимает крепко-крепко, как давно хотел и грезил. Андрей возвращается в свои пятнадцать, как рядом с Вовой ничего сказать не мог и тушевался. Сейчас себя также ведёт, хотя с того времени ничего подобного более не испытывал.       — Так изменился! Сколько тебе лет-то уже?       — Два-двадцать пять.       — Я слышал, что ты на Чечне три года назад отслужил. Как ты, жив, здоров?       Слабый кивок.       — Я не сомневался в тебе. Хоть и запомнил тебя ребёнком стеснительным, но всё равно видел в тебе эту жилу. Весь в меня!       Их разговор и желание глаз начать слезиться от неверия в чужие слова прерывает девушка с шикарными блондинистыми волосами и двух-трёхлетным ребенком на руках.       — Здравствуйте, — она мило улыбается, покачивая чадо на руках, чтоб оно перестало хныкать от толп людей.       — Андрей, знакомься. Это Наташа, жена моя. А это сын наш — Андрюшка. Решил также, как тебя назвать, тоже блондин.       Женился значит... И ребёнка родил. А он даже не в курсе. Андрей дежурно улыбается и смотрит на них пусто, не радостно ему, не рад он знакомству.       Перекладывает взгляд обратно на Вову, прячет обиду, боль, злость, ведь перед ним Вова. На него только с восхищением надо смотреть и любовью. Васильев обнимает его сам, прижимает к себе, потому что может, и незаметно слëзы роняет. Опять чёрти что в сердце творится, забыл же, вроде, об этой глупой симпатии, ещё там, на войне, так почему сейчас душа болит?       Не его Вова, никогда его не был. Никогда его не будет.

***

Васильев проводил их до нужного поезда, помог в вагоне устроиться и ушёл. Молча, даже «пока» не сказав. Так правильнее. Начал бы прощаться — не отпустил бы Суворова в этот Питер, всё рассказал бы, что чувствует. Да кому нужны его чувства?       Дома он снимает обувь и верхнюю одежду. Холодно.       — Маш, я дома.       Из спальни выбегает счастливая девушка, она вешается к нему на шею, и Андрей обнимает её за талию. Ей нужны его чувства, а ему её нет.       В этом доме всегда было холодно.