На станцию раньше

      Саша живёт от утра до утра. Уже месяца три, наверное. Нет, все-таки два. Или только последний? Иногда ему кажется, что так было всегда. Прошло двадцать третье февраля, восьмое марта, майские… Майские, кстати, оказались самыми трудными. На все выходные, как только опустели коридоры факультета, Саша умотал к бабушке за город, отвлекся на сады-огороды, гуся Гришку и килограммы привезенных книг, которые здорово брать с собой на реку, чтобы греть спину под первым ласковым солнцем, теряясь мыслями на страницах. Cоседский сын, тоже городской и такой, звал тусоваться в местный клуб и в свою пошарпанную «Ладу», покататься, рассветы поглядеть. Говорил, на холме у разрушенной церкви — самые красивые. Но у Саши свои рассветы, и лучше них ничего нет. Нужно лишь дождаться учебных будней. Утром, в полседьмого, он уже высматривает на остановке сонный трамвай, который вот-вот вырулит из-за поворота, гремя раздвижными дверями. В этом трамвае — его рассветы, его утро и день, его всё.       И он. У него как всегда бардак на макушке, будто точно так же боялся опоздать. Саше нравится эта мысль, греет изнутри. У него и лицо все еще сонное, глаза, не тронутые резкостью мыслей и реакций. Он медленно моргает, прогоняя недосмотренный сон, убирает свой рюкзак с пустого места возле окна и кивает:       — Падай.       Голос хриплый. Теперь внутри все замирает совсем по другой причине, но Сашка старается об этом не думать, когда протискивается мимо его колен к окну и цепенеет, едва опустившись на жёсткое сиденье. Сашке все ещё сложно назвать его по имени, даже в мыслях. Потому что тогда станет сложно ладить с эмоциями, все станет по-настоящему. Призрачный, волшебный он — Матвей, Сашкина мечта, превратится в хрупкую фарфоровую фигурку, готовую разбиться от любого неосторожного взгляда или слова. Ладно, уже поздно прятать сердце. Все уже случилось.       Матвей молчаливее обычного, может, оттого, что с приходом весны вместо привычной безликой дутой куртки Сашка позволил себе голубую джинсовку. Бабушка всегда говорит, что голубые глаза он от деда унаследовал. Хочется думать, что они у Сашки действительно красивые и действительно хоть немного нравятся ему. Но конечно же это лишь фарфоровая иллюзия.       Тряхнув головой, Сашка разгоняет несбыточные желания и оцепенение, достаёт книгу и раскрывает в месте, где замят уголок. Матвей смотрит, наклонившись — длинные вихры западают на одну сторону — и, чуть помолчав, усмехается.       — Спойлер: Звезды не виноваты.       — Откуда?.. — от неожиданности Саша не сразу осознает — ведь это никакой вообще не спойлер. Зато понимает, что Матвей читал. Но когда? Зачем? Такие, как он, не могут читать подобное. Это же девчачьи книги.       — Я фильм глянул, — кивает между тем со знанием дела, словно действительно прочитал, но не книгу, а Сашкины мысли. Глаза почти смеются.       Ну, это ещё хуже! Посмотреть фильм, только чтобы поиздеваться!       От возмущения Сашка почти захлопывает книгу — почти, потому что Матвей в последний момент просовывает палец между страниц. Крепкие и длинные, как и он весь, эти пальцы Сашка видит всякий раз в своих стыдных фантазиях, которые, как он с ужасом понимает по ощущению краски на щеках, мгновенно проступают на лице. Нельзя краснеть при нормальных пацанах! Особенно — когда долго играешь с одним из них в гляделки.       Иногда Сашке кажется, что Матвей его проверяет. Они видятся только в трамваях на рассвете, в будни. Пока едут до своих универов, обсуждают книги и фильмы, погоду, преподов — да что угодно, кроме самого очевидного. Того, что началось одним зимним утром, когда бесформенная масса из людей в огромных зимних вещах внесла Сашку в вагон и придавила к стенке за водительской кабиной. Между этой стенкой и Сашкой, правда, имелась прослойка в виде высокого парня в шапке набекрень и очень мягком пуховике. А люди пихались, расталкивая друг друга и впечатывая Сашу в чужой пуховик все сильнее, пока тот вдруг резко не развернулся, пробубнив нечто не совсем разборчивое, и не закрыл Сашу собой, уперев руки в стену, по бокам от его плеч. Наверное, подумал девчонка — Саша мелкий и тощий. Остаток пути до центра они ехали друг в друге и молча, Саша разглядывал острый кадык и дышал этой восхитительно близкой кожей в мелких пупырышках там, куда будто всего полчаса назад нанесли лосьон после бритья. Лучшее воспоминание этой зимы, думал Сашка. Пока на следующий день не встретился с Матвеем снова, а еще через день его уже ждало заботливо припасенное место возле окна. И ездить по утрам к ненавистной первой паре, трясясь в полумраке под тусклым желтым светом, стало волшебно.       Матвей всегда занимает ему место возле окна — сам выходит на станцию раньше, но Сашка не стал бы возражать, если б пришлось пропускать его мимо своих коленей. Теперь он смотрит на них — в гляделки сегодня играть трудно. Наверно, потому, что Саша наконец-то решился. Что он почерпнул из своих «девчачьих» книжек, так это самую банальную, по сути, вещь: лучше одно маленькое и короткое счастье, и если есть хотя бы один шанс, то использовать его просто необходимо. Именно поэтому на Саше сегодня любимая голубая джинсовка, линзы вместо очков и, наверное, для уверенности — белые боксеры и носки. В случае неудачи можно ездить и на автобусе, Саша так раньше и ездил, пока в тот зимний день не проспал и не запрыгнул в первое попавшееся. Матвей будто все это уже знает и ждет, постукивая пальцами по ноге, в такт одному только ему слышной музыке.       Еще целую остановку они едут вот так, плечом к плечу, глядя в окно. Хотя Саше кажется, будто его затылок нагревается от чужого испытующего взгляда. Он теребит подаренную закладку с желтым гусем и все-таки закрывает книгу, сразу же убирая в рюкзак. Матвей тапает по наушнику, дернув подбородком:       — Ты чего? Читать не будешь?       — Мне нужно тебе кое-что сказать, — еле слышно произносит Саша. Слова даются легче, чем он думал, наверное, из-за того, что в трамвае шумно и как всегда людно.       — О, мне, кстати, тоже.       — Да?       Саше не верится. Не бывает таких совпадений. Но по глазам видит, что Матвей — волнуется? А если так, то… Саша набирает побольше воздуха в легкие. Он ведь еще никому, никогда. Ни в школе, ни на первом курсе. Дожил как-то до «экватора» одними фантазиями. Впрочем, на филфаке это норма, если не болтаешься по впискам и вечеринкам. Зато о волнении Саша знает чуть больше, чем все. Он знает, что собирание пальцами в гармошку ткани штанов на коленках помогает сосредоточиться, когда сердце колотится громче стучащих по рельсам колес.       Тум-тум, тум-тудум-тум…       — Ты первый, — выпаливает Саша на одном дыхании и тут же об этом жалеет. Все-таки он не девчонка и не ссыкло какое-то, а почему-то ведет себя именно так. И уже собирается перебить Матвея и сказать это — «Ты мне нравишься», «Ты классный», «Давай…» — но не успевает.       — Я переезжаю, — глухо говорит Матвей, и все, что Саша хотел ему сказать, растворяется в стуке колес.       — Когда?       — Завтра, — доносится еще тише. — Спойлер: больше не увидимся.       — Я буду ездить на автобусе, — зачем-то говорит Саша, хотя наружу рвется совсем другое.       Как это предложить? Давай — что? — зависнем в тайм-кафе после пар? Сходим в кино? Теперь даже номер просить нет смысла — кто они, как не утренние попутчики, которые вне этого трясущегося вагона и парой слов бы не перекинулись? «Я переезжаю» от Матвея прозвучало так скупо, почти как «Завтра не жди» или «Придется тебе теперь ездить стоя».       Саше почти смешно, и когда звучит станция Матвея, наступает почти облегчение. Вот и все. Признался, блин. На прощание Матвей протягивает руку, Саша совсем немного проводит по его пальцам своими и жалеет, что автозамена в его голове вовремя не исправила «Матвей» на «он». Сиденье после него пустует целую остановку, и до самого выхода на своей Саша держит ладонь на все еще теплом кожзаме, повторяя в мыслях не озвученные слова.       Через пару недель он все-таки решает дочитать ту книгу — долго не прикасался к страницам, даже не открывал. Внутри желтеет прямоугольная картонка, «Гусь-обнимусь», длинный и уютный, как Матвей в их самую первую встречу. Саша вертит закладку в пальцах и только теперь понимает, какой же он сам дятел. Самый огромный и, к счастью, самый везучий тормознутый дятел в мире. Он летит к телефону, едва не вырывая из зарядника с мясом, и набирает эти заветные одиннадцать цифр.       «Переживал, что тебя там людьми придавило» — приходит ответ на Сашино смс спустя минуту. И сразу еще одно: «Ты мне тоже».