Never was, never will

⊕

— Пойдём перекурим это дело? Хёнджин смотрит на Джисона глазами верно ждущей собаки, только вместо настороженно вскинутых ушей — брови. Правильный и вышколенный до зубного скрипа снаружи, но колюще-режущий внутри. Джисон знает его ещё со школы, и со школы у него стабильно скручивает от такого Хёнджина в животе. — Я бросил. Тот лишь безэмоционально пожимает плечами в ответ и выходит из заброшенного склада на краю города, на краю мира в колючий морозный декабрь. У Джисона руки в крови и трясучка в пальцах никак не унимается, а ему ещё убирать после выполнения “заказа”. Джисон знаком с Хёнджином со школы, и так вышло, что после совершеннолетия оба ступили на скользкий путь, ведущий к обрыву. Вынуждены были сделать это, чтобы оплатить долги, которые щедро оставили им в наследство родители. Жизнь — это временно, а в их случае каждый новый день взят у смерти взаймы. Наёмных убийц отменяет даже криминальное сообщество: их не принимают в кланы, не пускают на порог наркопритонов, им не предоставляют “крышу”. Но в том, что никто не знает их настоящих имён и лиц, есть свои преимущества: они невидимки на изнанке жизни, тёмное пятно на обратной стороне луны. По выверенной, доведённой до автоматизма схеме Джисон заметает следы и выходит из тьмы помещения во тьму зимней ночи. Она ощущается полярной, пробирая насквозь, промораживая до костей, делая их хрупкими как хрусталь. Хотя приложение погоды на экране мобильного уверяет, что сейчас всего минус семь. Джисон тянет к зажатой между пухлых губ сигарете продрогшие пальцы, и в неровном свете тлеющего табака ему чудятся оставшиеся на них следы крови. Будто клеймо убийцы, въевшееся в кожу навсегда. — Ты же бросил? — скорее насмешливо, чем упрекающе, звучит вопрос, а в прищуренных глазах тлеют угли потухших надежд. Надежд на будущее, на “долго и счастливо”, на всё то, на что у них нет и не было никогда прав. Их лишили этого ещё при рождении, по несчастливой случайности выплюнув из материнской утробы в мир не в том месте и не в то время. — Как бросил, так и начал, — Джисон докуривает быстрыми затяжками, туша окурок в карманной пепельнице — осторожность уже въелась в привычку как подкожный клещ. И кивает головой в сторону спрятанной за деревьями машины. — Идём, я сделал заказ в KFC, доставят через сорок минут. Я за руль. — Ты же не забыл перед этим сменить локацию? — тревога в голосе Хёнджина — отголоски его паранойи, но Джисон привык. Стиснув зубы, он коротко кивает в ответ и заводит двигатель. Тот урчит большим и тёплым зверем, пуская вибрацию через руль сквозь руки, успокаивая нутро. Если навигатор не обманывает, они будут дома уже через двадцать семь минут. — Конечно, — успокаивает он тревожного зверя внутри Хёнджина. — Как всегда. И как всегда Хёнджин сперва прижимается подушечками пальцев к своим растянутым в сумасшедшей улыбке губам, а затем тянется ближе, размазывая чувственный поцелуй по губам Джисона. Скользит в рот горячим языком, оставляя после себя горьковатый привкус сигарет с вишней, отстраняясь. Сердце человека в груди урчит в унисон с железным сердцем под капотом авто. Горячее масло стекает по венам, скапливаясь где-то под солнечным и обжигая нутро. — Трогай уже, я промёрз до костей и мечтаю о горячей ванне, — кутаясь в слишком тонкое для погоды пальто, Хёнджин вжимается спиной в сиденье, будто враз становясь уменьшенной копией себя. Будто становясь Хван Хёнджином из первого класса средней школы, смотревшего на Хан Джисона любопытными блестящими глазами. В подобные моменты Джисону хочется завернуть его во все тёплые одеяла этого мира, навсегда спрятав от холода и тьмы. Плавно сорвавшись с места, автомобиль скользит по ленте шоссе, оставляя после себя во мраке красный хвост габаритных огней.

⊕

Когда Джисон поступает в среднюю школу, он впервые в жизни встречает столь красивого и идеального во всём человека, как Хван Хёнджин. Он невероятно красив, один из лучших в учёбе, состоит в музыкальном и футбольном клубе, умудряясь совмещать и успевать всё неведомым для Джисона образом. И почти с первого дня учёбы между ними начинается негласное соревнование. Джисон получает высокие баллы на тестах — Хёнджин получает ещё выше. Джисон занимает призовое место на районном конкурсе певцов — Хёнджин выигрывает региональное в танцах. Безупречный до зубного скрипа Хван Хёнджин лучше Хан Джисона практически во всём, за исключением одного, в чём тому нет равных в их школе — флирт. — Хэй, Хван Хёнджин, ты отлично смотрелся в последнем матче на отборочных! Но знаешь, где бы ты смотрелся ещё лучше? На моём члене, — друзья рядом громко смеются, а Хёнджин замедляет шаг, останавливаясь прямо посреди коридора напротив окна, на подоконнике которого сидит Джисон. И тот ожидает чего угодно: от язвительной колкости в ответ до прилетевшего в челюсть кулака, но никак не брошенных холодным серьёзным тоном слов: — А ты, я смотрю, способен только на бесполезный трёп, Хан Джисон? Хоть раз подкрепи свои угрозы действием, тогда я поверю, что ты стоишь моего внимания и потраченных секунд времени. Он уходит, а Джисон понимает, что серьёзно проебался. В голове оседает зерно сомнения, разъедающее его здравый рассудок изнутри. Проигрывая эту мысль по кругу, он возвращается к ней вновь и вновь. А что самое ужасное — он визуализирует. Представляя, как Хёнджин стонет под ним, Джисон кончает в кулак под одеялом в своей кровати и испытывает жгучее чувство стыда, неправильности происходящего, предательство собственных же принципов. Со Чанбин сожрёт его заживо, если узнает. Джисон впервые в жизни ненавидит природу, даровавшую ему в генетической лотерее богатое и яркое воображение. Решив умолчать о своей слабости, Джисон прячет чувства глубоко внутри, успешно скрывая их последующие два года. Но градус соперничества между ним и Хёнджином лишь растёт в геометрической прогрессии. И достигает своего апогея на вечеринке по случаю окончания средней школы. У Джисона много причин любить караоке, одна из которых заключается в том, что в пении ему никто не составит конкуренции в школе, и можно вдоволь насладиться всеобщим вниманием в этот вечер. Он с удовольствием ловит на себе тяжёлый нечитаемый взгляд Хёнджина, заканчивая очередной трек на оглушительно высокой и идеальной ноте, а затем передаёт микрофон одноклассникам, направляясь в уборную, чтобы освежиться. — Не думал, что ты справишься с этой тональностью. — А я смотрю, это не твой конёк, да? Джисон фыркает, толкая плечом вошедшего следом Хёнджина, чтобы открыть себе доступ к раковине. Тщательно намылив руки, он подставляет их под упругие струи прохладной воды, чувствуя, как вместе с водоворотом уносится в сток и раздражение. — О чём ты? — скрестив руки на груди, Хёнджин приваливается спиной к закрытой двери. Идеальный, безупречный, красивый до умопомрачения. Джисона от него тошнит. — Думать, — заканчивает свою удачную шутку он, но вместо удовлетворения отчего-то чувствует лишь горечь на языке. Желчь, поднимаясь из самых тёмных глубин, просачивается наружу: — Тебе доставляет какое-то мазохистское удовольствие общаться с человеком, с которым у тебя взаимная неприязнь, или что? Возвращающееся раздражение зудит за рёбрами и царапает горло. Хёнджин смотрит на него долгим и внимательным взглядом, а Джисону мерещится, будто в нём мелькает что-то похожее на сожаление? Разочарование? Боль? И это что-то с громким треском ломает Джисону рёбра изнутри. Словно в подтверждение его мыслей, Хёнджин морщится и едва слышно почти с отчаянием в голосе произносит: — Ты действительно так ничего и не понял за всё это время? Джисон смотрит в ответ. Долго, тягуче, а расстояние между ними будто сокращается, хотя ни один из них не сдвинулся с места ни на шаг. Словно их затягивает друг в друга, как в чёрную дыру. Джисон ждёт ответ на свой невысказанный вопрос, который танцует между ними в подвешенной в воздухе взвеси из пыли и напряжения. Хёнджин считает, что сказал уже достаточно. Лёгкий вздох разрезает густую вязкую тишину и развевает наваждение. — Да, я мазохист. А ещё люблю подчиняться, — резко бросает Хёнджин, слегка наклоняясь к Джисону, а затем поворачивается, намереваясь уйти. У Джисона есть всего одно мгновение на осознание происходящего и на принятие решения. И ему оказывается этого достаточно. Схватив Хёнджина за запястье, он разворачивает его обратно к себе и с силой впечатывает лопатками в дверь. На лице Хёнджина противоречивые эмоции сменяются одна за другой, в конечном итоге он хмурит брови и закусывает губу, пытаясь сдержать жгучую влагу в глазах. До этого момента Джисон целовал только девчонок, но поцелуй с Хёнджином выходит за рамки всего, что было у него “до”. И он вдруг уверен, что и “после” тоже. Так же безупречно и идеально, как жадно скулящий под ним Хёнджин. Эрегированный член потирается сквозь брюки о его бедро, и Джисону достаточно лишь пары движений ладонью поверх, чтобы подтолкнуть его к самому краю. Обмягший после оргазма в его объятиях Хёнджин, мокро дышит в шею, прижимается искусанными губами к пульсу под кожей, цепляясь за неё корочками уже заживающих ранок, рисуя новые поверх. Джисон чувствует так много всего, эмоции захлёстывают его с неистовой силой, перемалывая кости и выворачивая внутренности В тот вечер за край шагнули двое, не жалея ни о чём.

⊕

Телевизор шелестит мягкой японской речью и освещает комнату яркими картинками засмотренного уже до дыр анимационного фильма. Тихий звук входящего сообщения рассекает воздух как нож. Джисон старается незаметно глянуть на экран лежащего сбоку от него телефона, но потревоженный уведомлением Хёнджин уже возится в его руках. — Что там? У них нет друзей или родителей, которые могли бы написать или позвонить в такое время — в любое время — поэтому вопрос предполагает лишь два ответа: оплата или новый “заказ”. Выдохнув вместе с зажатым в лёгких воздухом скопившееся напряжение, Джисон с облегчением обнаруживает оповещение о пополнении счёта. Склонившись к его плечу, Хёнджин щекочет оголённую кожу отросшими волосами, наблюдая, как тот привычно переводит бóльшую часть поступивших средств на отдельный счёт. Эти накопления однажды могут стать их счастливым билетом на перерождение. Хёнджин успокаивает гиперосторожное чудовище внутри и, падая обратно на подушки, тянет не особо сопротивляющегося Джисона на себя. После горячей ванны он податлив и ласков, а футболка с растянутым воротом открывает бесстыжий вид на ключицы, будто ненароком спадая с плеча. — Ты наелся? Может заказать что-то ещё? — Джисон наклоняется, прижимаясь губами к тонкому фарфору кожи на изгибе шеи и заглядывая в глаза, отражающие всполохи сменяющихся картинок на экране телевизора. Ему очень нравится баловать своего партнёра. Будь его воля, он одевал бы Хёнджина только в одежду дорогих брендов, но тот как сварливая жена отчитывает за каждую потраченную на подарки вону. А Джисон ни на что не променяет взгляд Хёнджина, полный безбрежных чувств, когда тот смотрит на своё отражение в зеркале, надев серьги, подаренные ему на прошлое Рождество. В этом году Джисон приготовил кольцо. Оно не несёт в себе никаких обещаний, просто недорогое серебряное украшение, упакованное в коробочку из тонкого картона. В их взятой взаймы жизни нет места обещаниям, как и надежде их когда-нибудь выполнить. — Возможно, я не отказался бы на десерт съесть тебя, — шутит Хёнджин, томно закусывая нижнюю губу и ресницами взметая в воздух облако высохших и истлевших чешуйчатых крылышек внутри Джисона. Губы сами собой растягиваются в улыбку, а желание настойчиво скручивается внизу живота. — Тебе с соусом подать или так? Хёнджин смеётся. Искренне, по-настоящему, откидываясь на подушки и очаровательно щуря глаза, как делал много лет назад в их первую встречу. Пропитываясь звоном его смеха, Джисон на драгоценные мгновения впервые за долгое время чувствует себя живым. Он впивается пальцами одной руки в гибкую талию, другой оглаживая вибрирующую шею, смертоносные лезвия ключиц и дрожащую грудь. Лёгкие за рёбрами под его ладонью захлебываются воздухом, Хёнджин извивается под прикосновениями с грацией зверя из семейства куньих. А затем издаёт на выдохе стон, переворачивающий весь мир Джисона с ног на голову, точно так же, как их первый поцелуй в третьем классе средней школы. Наверное, именно тогда в их жизни всё пошло не по плану мироздания. Но Джисон предпочитает не думать об этом, прижимая Хёнджина своими бёдрами к кровати, с грохотом случайно скидывая пульт от телевизора на пол и прижимаясь пахом к его уже ощутимо возбуждённому члену в домашних штанах. Хёнджин всегда заводится быстрее Джисона, почти как их старенькая но надёжная Toyota Mark II — буквально с полоборота. Но слух вдруг неприятно царапает новое уведомление, и Джисон шипит от раздражения, видя, как ускользает от него внимание Хёнджина. Отбросив телефон экраном вниз подальше, он с силой сжимает острый подбородок пальцами и поворачивает его к себе, вынуждая вновь установить зрительный контакт. — Вот так, детка, сфокусируйся, — проявление силы всегда заставляет Хёнджина размякнуть, стать послушным и покладистым, и Джисон бессовестно этим пользуется. — Ты же хочешь, чтобы я сделал тебе приятно? — короткие и быстрые кивки в ответ, — Умница. А теперь позволь мне раздеть тебя и раздвинь ноги. На лице Хёнджина благоговейное выражение и блики от красочных картин — происходящая на экране телевизора история отходит на задний план. Скинув с себя и Хёнджина футболки, Джисон припадает языком к низу его живота, чувствуя, как напрягаются мышцы пресса под кожей, и оставляет влажную дорожку вдоль резинки домашних штанов. Он знает, что под ними нет белья — Хёнджин не любит сковывать движения своего безупречного тела одеждой без необходимости, но любит доводить Джисона своей эксцентричностью до помешательства. Прихватывая зубами кожу у пупка, он жадно ловит всеми органами чувств ответную реакцию, и смакует её, съедая на десерт. — Как ты хочешь сегодня, детка? — мурлычет Джисон, обводя языком пупок и специально выдыхая слова на влажную кожу. Хёнджин прогибается в спине, приподнимая бёдра и прижимаясь ими к рёбрам Джисона. Соблазняет, дразнит, как жертва, играющая со своим хищником, не менее клыкастая и чуть более хитрая, чем он. Джисон напоминает себе всегда быть начеку и не терять остатки рассудка, хоть это и даётся ему с трудом. — Хочу, чтобы ты приказывал мне, — Джисон шумно выдыхает сквозь зубы — это их любимая игра. — Чтобы наказывал за непослушание. А я буду стараться быть хорошим мальчиком и заслужить в награду твой потрясающий член в моей заднице. Чувствуя, как его “потрясающий член” удовлетворённо отзывается на комплименты, Джисон хочет ударить Хёнджина по губам. Или заткнуть его рот, извергающий грязные слова с пугающей лёгкостью, кляпом, хранящимся в коробке с игрушками под кроватью. Свесившись с края, Джисон рукой нащупывает шершавый картон и, поддев за уголок, выуживает из-под кровати их “сокровищницу”. Помимо настоящего оружия и наручников у них есть более безопасные средства для обездвиживания, которые они используют с не меньшей регулярностью. Воодушевлённый Хёнджин тянет изящные пальцы к коробке, намереваясь вытянуть из неё наиболее желанную игрушку, но получает хлёсткий удар по ладони. — Я не давал тебе права выбора, — осаживает его низким и строгим голосом Джисон, игнорируя уколы совести, осознавая, насколько это заводит Хёнджина. Тот нетерпеливо сглатывает слюну, но послушно садится напротив, подогнув под себя ноги. — Прости, хозяин, я сделаю всё, что ты скажешь, чтобы заслужить прощение. Раздумывая над тем, что из игрушек им может понадобиться, Джисон невольно любуется сидящим рядом парнем. Они знакомы без малого полжизни, но Джисон не перестаёт восхищаться его безупречной красотой. Природа выбрала для создания Хёнджина свои лучшие кисти и краски. Всего пару часов назад эти пальцы с убийственным изяществом отнимали чью-то жизнь, искусанные алые губы кривились в сумасшедшей усмешке, а стройные ноги втаптывали в смешанную с бетонной пылью кровь остатки чьей-то гордости. Хёнджин смертоносно красив, и Джисон не знает, сколько ещё дней, часов, минут отведено ему злосчастной судьбой, чтобы быть рядом с ним. Чтобы просто быть, потому что другого существования он себе не представляет. — Сними штаны, затем ложись на спину и вытяни руки вверх, — специально безэмоционально произносит Джисон, и Хёнджин с готовностью выполняет требования, продолжая неотрывно смотреть в глаза. Джисон боится признаться даже самому себе, что где-то глубоко внутри у него ворочается удовлетворение от возможности управлять кем-то. Управлять хоть чем-то в своей жизни. И Хёнджин наверняка догадывается, давая ему это. С тихим щелчком замок мягких наручников встаёт на место, фиксируя запястья Хёнджина у изголовья кровати. Его напряжённый член подрагивает от движений, а покрасневшая головка блестит влагой. Не в силах сдержаться, Джисон наклоняется и слизывает капли, ощущая на языке сладковато-солоноватый вкус, с силой сжимая непроизвольно вскинувшиеся вверх бедра. Короткие ногти впечатываются в упругие мышцы, Хёнджин глухо стонет, сдерживая рвущиеся наружу непозволительно громкие звуки. — Постони для меня, — хриплым от возбуждения голосом просит Джисон, дразня влажную головку самым кончиком языка. — Хочу слышать твой голос, хочу знать, как сильно ты хочешь меня в себе. И Хёнджин с облегчением даёт выход бушующим внутри эмоциям, когда Джисон сжимает его ягодицы, мнёт и разводит в стороны, надавливая подушечками пальцев на вход, дразня. Резко дёрнувшись, когда Джисон почти проталкивает насухую кончик фаланги внутрь, Хёнджин в наказание получает обжигающий удар ладонью по бедру. — Я не разрешал тебе двигаться, — снова склонившись к коробочке на полу, Джисон достаёт из неё широкую шёлковую повязку. — Закрой глаза. Чёрный лоскут идеально оттеняет светлую кожу, и Джисон поддаётся искушению, накрывая яркие от укусов губы своими. Хёнджин нетерпеливо стонет в поцелуй, прося бóльшего, распаляемый яркостью ощущений после лишения одного из основных органов чувств. — Опиши свои ощущения, — достав из коробки эрекционное кольцо, Джисон фиксирует его на основании члена и мошонке вздрагивающего и скулящего от прикосновений Хёнджина. — Яр… ярко-алый, — неровным голосом отвечает тот. — С вкраплениями пурпурного и лилового. Согрев на пальцах смазку, Джисон снова принимает в рот влажный от слюны и выделений член Хёнджина и скользит пальцами между упругих ягодиц разводя их в стороны. Тот стонет сквозь зубы, когда первый палец проникает внутрь горячей пульсирующей плоти, а венки на члене набухают и отчётливо ощущаются неровным рельефом на языке. Одной рукой Джисон тянется к наручникам, открывая их маленьким ключом. Длинные пальцы тут же тянутся к его волосам, вонзаясь ногтями в кожу головы и вызывая из горла низкий стон. Они оба вечноголодные и крайне жадные до тактильности, а нестабильный коктейль из их чувств словно готов взорвать всё вокруг к чертям в любой момент. — Встань на колени, — выпустив изо рта член Хёнджина, Джисон получает в ответ недовольный стон, и это помогает ему прийти в себя, быстро вспомнив свою роль. — Живо, я сказал. Хёнджин — смертоносное оружие в умелых руках Джисона — с самым развратным видом наощупь становится в требуемую позу и призывно приоткрывает пухлые губы, выгибаясь в пояснице. Джисону нравится мысль, что его член Хёнджину к лицу, пусть он никогда не озвучит её вслух. Он ведёт головкой по мягким щекам, рисуя невидимые картины на прекрасном полотне, прижимается к упругим пухлым губам, скользя по языку во влажный горячий рот. Тот стонет удовлетворённо, будто получает самое вкусное лакомство в мире, и сглатывает слюну, сжимая горлом член. Внутри Джисона щёлкает и искрится, он тянет пальцы и накручивает на них длинные пряди, скользит вниз к щеке, стараясь не зацепить шёлковую ленту на глазах. Им жизненно необходимы такие моменты, яркие, безудержные, вырывающие из грязной жестокой реальности и уносящие в мир страсти и желаний. Только здесь они могут дышать и чувствовать сокращения бесполезного мышечного органа в клетке из рёбер. — Ты моя сердечно-сосудистая, мой дофамин и серотонин, мой воздух и причина бороться за эту глупую жизнь, — шепчет Джисон, а Хёнджин протяжно стонет, и вибрация его голоса проходит по члену Джисона. — Такой послушный и чувствительный. Какой ты видишь цвет сейчас, детка? В полумраке комнаты опухшие губы Хёнджина как кровавая рана, влажная и блестящая. Не дав ему ответить, Джисон тянется к нему и целует глубоко, жадно, ощущая на языке их смешавшийся вкус. — Чувства цвета индиго с антрацитовым, — отдышавшись, осипшим голосом отвечает Хёнджин. Его синестезия удивительна, как и сам Хёнджин, и они совершенно случайно открывают однажды эту его особенность: тот наивно полагал, что у всех людей так же. Теперь это их излюбленная игра в сексе: Джисону любопытно исследовать такую странную сторону своего партнёра, пытаться понять, как устроен его уникальный мозг. К тому же игры с ощущениями ужасно заводят их обоих, добавляя в близость разнообразие красок и оттенков во всех смыслах. — Опусти грудь и расставь колени шире, — снова потянувшись за флаконом с лубрикантом, Джисон меняется с Хёнджином местами, располагаясь позади него. — Будь сегодня со мной грубее, хозяин, — тихий просящий шёпот едва доносится до слуха Джисона. — Ты не имеешь права что-либо просить, ты же знаешь это? — холодным тоном отвечает он ему. Тот часто кивает в ответ, прижимаясь влажным виском к постели, мокрые от пота пряди разметались по лбу, а шёлковая лента на его глазах держится из последних сил. Как и сам Джисон, пытающийся не сорваться и не войти в неподготовленного как положено Хёнджина сразу, пусть он и прекрасно осведомлён, как тот любит боль. Проведя пальцами по всей длине возбуждённого члена и мошонке, специально задев кольцо, Джисон наслаждается мучительным стоном, а затем осторожно вводит подушечки двух пальцев. Почувствовав снижение сопротивления, одним плавным движением он входит ими до конца, и Хёнджин захлёбывается немым криком, жадно хватая воздух приоткрытым ртом. — Тебе нравится, детка, когда я трахаю тебя пальцами? — интересуется Джисон, добавляя третий и проворачивая несколько раз кисть кругом, затем возобновляя быстрые поступательные движения. Хёнджин мычит в ответ, заглушая стон одеялом, закушенным в зубах. — Было бы гораздо лучше, будь это твой член, — голос снова срывается в стон, когда Джисон попадает по простате. — Его ещё надо заслужить, детка, а ты ведёшь себя плохо, открывая рот без разрешения. — Прости, хозяин, я буду… хорошим мальчиком… — перевозбуждение и невозможность кончить из-за кольца на члене сметает и рвёт в клочья уплывающий разум Хёнджина. — Умница, детка, заслуживаешь небольшую награду. Опустившись ниже, Джисон широко проводит языком от поджатых гладких яичек до сокращающихся мышц ануса и несколько раз толкается в него языком. Срываясь в высокий крик, Хёнджин уходит от сводящих с ума ощущений, дёргаясь вперёд. Испытав резкую вспышку раздражения, Джисон хлёстко бьёт раскрытой ладонью по ягодице. Распластанный на постели Хёнджин всхлипывая скулит и трётся возбуждением о простынь, не в силах кончить. — Пожалуйста, хозяин… — Поднимись и сядь ровно, — прерывает его Джисон, потянув за руку на себя, направляя, а затем снимает повязку с призрачно бледного в полумраке лица. Хёнджин жмурится от слёз, застилающих глаза, привыкая к вернувшимся ощущениям. — Цвет? — Изумрудный с золотым. Это возбуждает. Хёнджин возбуждает. Пульсация внизу живота горячо отдаёт в члене Джисона, требуя разрядки. — На колени. Под сопровождение их сладостных стонов, Джисон сперва проталкивает внутрь упругую красную головку, а затем одним плавным движением входит до конца. Тесно прижимается тазом в широко разведённые в стороны бёдра и наклоняется, упираясь ладонями в постель. Затем прижимается поцелуем к влажной шее сзади, чувствуя, как внутри Хёнджина постепенно ослабевает давление на его член. — Вот так, детка, молодец, хорошо меня принимаешь… У Джисона тоже синестезия, вот только если у Хёнджина это противоречивое смешение чувств, то у Джисона — желаний. Ему хочется отдать Хёнджину всю нежность, скопившуюся внутри, и вместе с тем, придушив его почти до потери сознания, безжалостно врываться в гибкое тело яростными толчками. — Сделай, как я люблю, пожалуйста, хозяин, — на одном выдохе произносит Хёнджин, томимый мучительно медленными движениями Джисона. Тронутое отчаянной просьбой сердце сжимается в груди, Джисон обхватывает запястья Хёнджина и заводит их ему за спину, потянув на себя. Это даёт ему возможность полностью контролировать толчки, на каждом входя глубоко, до самого основания. Хёнджин хрипит сорванным голосом и всхлипывает от захлестнувших его чувств. В нём жарко и узко, и Джисон ощущает, как скручивается в паху тугим узлом возбуждение, готовое к разрядке. — Какого они сейчас цвета? Хёнджин отвечает не сразу, наверняка его разум сейчас с трудом обрабатывает запрос, и шёпотом выдыхает слова, прогибаясь в пояснице после попадания члена Джисона точно в цель. — Дымчато-серый с брызгами шампань... Джисон, пожалуйста! Конец игры означает, что Хёнджин тоже на грани. Отпустив его запястья, Джисон придерживает Хёнджина одной рукой за бедро, продолжая ритмичные толчки, а второй наощупь снимает кольцо с его члена. И в следующее мгновение с громким криком тот кончает на постель, несколькими каплями пачкая свой живот, и сжимает Джисона внутри. Их стоны синхронизируются, когда член Джисона, пульсируя, горячо изливается внутрь Хёнджина. В мире Хёнджина у чувств есть цвета, и он пробовал их все на вкус. Однажды Джисон спросил у него, какого цвета чувство испытывает он, выполняя "заказ”, и тот ответил, что никакое. Пустое космическое чёрное ничто, поглощающее весь свет и не возвращающее назад ни фотона. Смертельная ловушка для чувств, лабиринт Минотавра, из которого нет возврата ничему и никому. Джисон прижимает крепко спящего Хёнджина к себе спиной и невесомо целует изящные изгибы шеи и плеч. Кончики влажных после душа тёмных прядей прилипают к фарфоровой коже изумительным узором.

⊕

Время неумолимо утекает, впитываясь в почву под ногами вместе с кровью не только “заказа”, но и Хёнджина, и именно этот факт выводит Джисона из равновесия. Он облажался, его задача — сохранять хладнокровие и способность здраво мыслить, заметая следы, когда Хёнджина — убивать. Но у него впервые так сильно трясутся руки, и он тянется сначала к напарнику, чтобы проверить масштаб нанесённого тому под рёбра ущерба. — Нет, сначала “заказ”, — срывающимся голосом осаживает его Хёнджин, вдавливая ткань шарфа в рану, останавливая кровотечение. — Задело по касательной, органы целы. Стиснув зубы, Джисон выполняет то, что от него требуется. Полиция может появиться в любой момент, оставшееся время исчисляется случайной вероятностью, и их определённо подставили — “заказ” был готов к нападению, вооружившись охотничьим ножом. Так больше нельзя, они впервые чуть не потеряли друг друга, и это ощущается для Джисона больнее, чем он себе представлял. Пришло время что-то менять, решает он, сейчас или никогда. Уничтожив все следы, не забыв про кровь на земле, Джисон ещё раз тщательно окидывает цепким взглядом место происшествия. Мысленно ставит галочки напротив всех пунктов списка мер предосторожности и почти доволен проделанной работой. — Это был бы слишком простой и неэстетичный способ умереть, не находишь? — болезненно морщась, смеётся Хёнджин, когда Джисон падает на водительское, мягко прикрывая за собой дверь. Двигатель урчит, убаюкивая оголённые провода нервов. — И слишком похоже на лёгкий проигрыш, было бы обидно. Джисона пугает одна только мысль, что Хёнджин задумывается о подобном. Для него жизнь всегда была борьбой за выживание, борьбой со смертью, в ней нет места даже для размышлений на тему. А Хёнджину “было бы обидно”. Свободной рукой Хёнджин нашаривает в кармане пальто смятую пачку, вытряхивая последнюю сигарету себе на колени. Вырулив на шоссе, Джисон немного успокаивается, но всё ещё чувствует напряжение, сканируя во все зеркала дорогу на предмет погони. Щёлкнув замком бардачка, Хёнджин оставляет на панели кровавые отпечатки, но это не то, о чём сейчас Джисон может себе позволить беспокоиться. Однако, тянется внутрь первым и достаёт зажигалку, одной рукой помогая Хёнджину закурить. Откинувшись на спинку сиденья, тот выпускает дым в небольшую щель приоткрытого окна и издаёт блаженный стон. У Хёнджина вообще очень много вредных привычек, но Хан Джисон — самая разрушающая из всех.

⊕

— Хёнджин, открой дверь или я её выломаю к чёртовой матери. — Ты скорее себе костяшки пальцев выломаешь, малышка, — звучит насмешливый голос за дверью ванной, и Джисон стискивает челюсть, слыша следом приглушённый стон. — Открой, я помогу, — он на пробу пинает дверь носком ноги, но острая боль от неудачного удара прошивает его насквозь. — Джисон, я умею пользоваться иголкой с ниткой, отъебись, ты мешаешь сосредоточиться. Сильно зажмурившись, Джисон вызывает всполохи ярких пятен под закрытыми веками и сползает на пол спиной по двери. — Ты что, уснул? — когда наконец щёлкает замок, и он теряет опору позади себя, сверху слышится усталый и бесцветный голос Хёнджина. Этой ночью они растратили все чувства и эмоции, опустошённые штормом переживаний и выброшенные на берег в безжизненное ничто. — Давай уедем? — просто произносит Джисон, глядя на Хёнджина снизу вверх. Бледные губы растягиваются в нежной улыбке, и Хёнджин тянет руку, прося подняться на ноги. Рана ещё долгое время не позволит ему совершать резкие движения — Джисон скользит взглядом по скрытой под небольшой повязкой причиной его самых страшных кошмаров. Хёнджин не задаёт очевидных, напрашивающихся сами собой вопросов: “куда”, “зачем” или “как”. — Они не будут нас искать? — единственное, что интересует его, всегда интересовало. — Они нас не найдут, — и это первое серьёзное и честное обещание, которое даёт в своей жизни Джисон. Оформленные ещё в прошлом месяце визы лежат в их загранпаспортах в надёжном тайнике, а средств на счёте достаточно, чтобы скрыться и переждать первое время в Европе, не отсвечивая. Возможно, потом они отправятся в Северную или Южную Америку, где встретят наконец своё “долго и счастливо”, а затем осядут пеплом где-нибудь на самом краю Земли. Ночью у Хёнджина поднимается высокая температура, он в бреду мечется по мокрой постели, а его спутанные отросшие волосы липнут к вискам и щекам. В больницу нельзя, вызов врача на дом опасен — любое, даже самое крохотное подозрение может затем вывести на их след. Рана на рёбрах Хёнджина снова открывается, распускаясь зловещим алым цветком на бинтах. Джисон вспоминает всех известных богов и дьяволов, взывая к ним с немыми молитвами, придуманными на ходу, рыдает в голос, припадает холодными губами к горячим пальцам и влажному от мокрого полотенца лбу. И сбивчивым шёпотом всё твердит Хёнджину не сметь сдаваться без боя и не оставлять его одного. На одно болезненное мгновение Джисон пускает эту мысль в свой разум, но этого оказывается достаточно, чтобы почти сломать его пополам. Измождённый, он проваливается в сон лишь к утру, сидя прямо на полу у кровати. — У меня во рту чёртова пустыня, — хриплый голос рушит тонкую корку тревожного сна, Джисон вскидывает голову, фокусируя размытый взор на Хёнджине. Он выглядит не лучшей версией себя, но определённо живой. Концентрированное внутри Джисона напряжение растекается по венам, медленно растворяясь и уступая место чему-то извращённо напоминающему счастье. — Надо проверить температуру, — суетится он, помогая Хёнджину подняться на подушках, и протягивает бутылку с водой, предварительно скрутив крышку. — Как себя чувствуешь? Где болит? Опрокинув в себя половину бутылки за раз, Хёнджин дрожащими пальцами вытирает губы и подбородок, возвращая ему бутылку. — По ощущениям, болит везде, но бывало и хуже, — он усмехается, запрокидывая голову на спинку кровати и смотрит на Джисона взглядом. В нём так много всего: переживаний, мыслей, слов, цвета и эмоций, что у Джисона дыхание застревает в горле, а сердце забывает, как правильно стучать. — Но сперва поцелуй меня и отведи в душ, чувствую себя отвратительно грязным. Джисон с готовностью выполняет просьбу: губы Хёнджина уже не такие горячие как вчера, в них постепенно возвращаются краски, в нём самом снова трепещет и течёт по венам жизнь. Поцелуй нежный и чувственный, Джисон старается не напирать сильно, но Хёнджин первым грязно кусает его за нижнюю губу, оттягивая её, и залезает рукой под пояс брюк, которые Джисон не снял со вчера. Он громко шипит и под недовольный стон отстраняется. — Примем в душ вместе, детка, мне все ещё надо смыть с себя вчерашний день. Хёнджин красит ногти в чёрный, и на спусковом крючке они смотрятся почти так же возбуждающе, как на члене Джисона. Мокрыми поцелуями под горячей водой и аристократически длинными пальцами Хёнджин быстро доводит Джисона до разрядки. Он стонет прямо в приоткрытые пухлые губы, которые пьют его голос вместе с рвущимися наружу эмоциями. Почти благоговейно смотря на его прекрасное лицо и тело, Джисон опускается перед ним на колени и делает всё, как умеет и как знает, что Хёнджину будет до умопомрачения хорошо. Он чуть сам не кончает второй раз, содрогаясь всем телом, когда член пульсирует во рту, а Хёнджин почти сползает по стене, вовремя подхваченный сильными руками. — Теперь тебя надо покормить, малыш, — томно произносит Джисон, прижимая Хёнджина к холодному кафелю, а руками осторожно придерживая за талию. Рана под плёнкой, вероятно, осталась сухой, но всё ещё нуждается в обработке и смене повязки. — А ты, получается, уже поел? — открыто насмехается Хёнджин, а затем стонет в голос от боли под рёбрами, слишком сильно рассмеявшись от агрессивного укуса в изгиб шеи. Им нужно сбежать из страны в ближайшие двадцать дней, пока за невыполнение своей задачи по их души не явятся “коллекторы”. Они лишились права на перерождение, выполняя свой самый первый “заказ”, но у них всё ещё есть эта жизнь. И они намерены прожить её на полную, зубами вгрызаясь в любой даже самый призрачный шанс обрести своё счастье.

⊕

— С Рождеством, детка, — Джисон целует покрасневший от холода кончик носа Хёнджина и трогательно сводит брови, ожидая его реакции. Крохотными перьями на землю тихо ложатся замёрзшие облака, Хёнджин отогревает пальцы дыханием, прежде чем с трепетом в груди открыть коробочку из тонкого картона. А увидев её содержимое, замирает, боясь даже дышать. — Ты придурок, — выдыхает наконец он с облачком пара, но улыбка на губах противоречит словам. — Мы же не можем дать друг другу никаких обещаний. — Это не обещание, а просто подарок, — пожимает плечами и улыбается Джисон, а в груди дрожит и разбивается о рёбра живое сердце. — Я согласен, — быстро произносит Хёнджин, не отрывая взгляд от подарка, будто он приклеен отныне к нему намертво, и до Джисона не сразу доходит смысл сказанного. — На что? — Ты невыносимый придурок, — взгляд, сверкающий искрами слёз, обжигает, выворачивая наизнанку чувства. — Я не могу тебе ничего обещать, но я согласен с тобой на что угодно, Хан Джисон. На всё, что пожелаешь. — Как насчёт горлового минета в туалете ресторанчика за углом? — с надеждой в голосе и взгляде почти всерьёз предлагает тот. Хёнджин вспыхивает моментально, толкая Джисона кулаком в плечо. — Катись к чёрту, романтик хренов! Джисон показательно дуется: ему обещают что угодно, но как всегда оставляют ни с чем. — Эй, ты не отвечаешь за свои слова! — цепкими пальцами он сжимает предплечья своего парня сквозь объёмные рукава зимней куртки и тянет его на себя. — Я вроде предупреждал, что не могу ничего обещать, — уже чуть тише произносит Хёнджин, замечая, что редкие случайные прохожие в заснеженном парке смотрят на них с любопытством. Он позволяет прижать себя к груди крепко и подставляет покрасневшие от холода и смущения щёки под россыпь поцелуев. Сердце Джисона гулко хлопает о рёбра, в голове шумят помехи, а под желудком взрываются фейерверки. И пускай, что все смотрят: здесь можно, здесь они в безопасности, здесь они наконец чувствуют жизнь. — Ты правда согласен? — теплым дыханием Джисон согревает открытый участок кожи под ухом и льнёт к нему губами. — Если встанешь на колено как положено. — Прости, детка, снег такой мокрый… Хёнджин фыркает и запрокидывает голову, улыбаясь сумасшедше и подставляя лицо под кристаллы льда, острыми краями сверкающие в свете сумеречных огней и оседающие на кожу мягкими каплями воды. Бережно держа идеального, безупречного, красивого до умопомрачения Хёнджина в крепких объятиях, Джисон верит, что их шанс на счастье, возможно, не столь хрупок, как они полагали ранее. — Ты вызываешь во мне чувство белого цвета, Хан Джисон. Оно такое яркое, что порой я боюсь ослепнуть и больше никогда не чувствовать. Белый — это сумма всего, он содержит в себе полный спектр, слишком много и так беспощадно мало. Закончив говорить, Хёнджин смотрит на Джисона глазами, полными вполне закономерного страха за себя, за него, за них двоих и за будущее, что ждёт впереди. Из вредных привычек прошлой жизни у Хёнджина остался только Джисон, а у Джисона найдётся немного уверенности и спокойствия для тревожного зверя внутри него. И обещание, которое он обязательно выполнит. Усилившийся снегопад острыми ледяными лезвиями стирает краски и звуки мира, медленно забирая тепло из зябко переплетённых пальцев. Двое спешат укрыться в съёмной квартире на краю незнакомого города, на краю чужого мира, чтобы разделить на двоих чувство тёплого кофейного цвета в канун Рождества.

⊕