Снежные крылья нашей свободы

— Эрвин, отъебись, я занят. Командор, стоящий в дверях в зимней шинели, слегка приподнял бровь. Он был только с мороза — румяный, взъерошенный от капюшона, бодрый, как ясное утро, и явно собирающийся загрузить Леви делами по самое горлышко. Иначе бы не пришёл. Ну не было у него обычая являться среди рабочего дня, чтобы просто поболтать. Иногда он приходил, чтобы поцеловать Леви, но в таких случаях — плотно закрывал дверь, подходил и целовал. А тут — припёрся и встал в проёме, и глаза хитрющие, словно что-то затевает. Леви было не до затей. В его кабинете дико дуло под растрескавшейся оконной рамой, и он старательно пытался забить щели паклей, подпихивая её острием старого дядькиного ножа. Нож этот у него изъяли при вступлении в Разведотряд в связи с обстоятельствами вступления, но позднее, когда они с Эрвином нашли общий язык, Эрвин откопал этот нож на складе, выписал и вручил Леви обратно, полагая, что тот много для него значит. Сам нож не то чтобы много значил — Леви и без него мог поломать конечности в случае необходимости. Много значил жест Эрвина — внимание, забота, уважение. Леви был признателен за это. Впрочем, сейчас ему было не до Эрвина. Работать, когда тебе дует в спину — хреновейшая из затей, даже если повесить плотную шинель на спинку стула. — Занят я, говорю, — сказал Леви, оглянувшись. — Рама старая, сифонит, как пердак с недержанием. Эрвин весело поморщился от сравнения. — Рама никуда не денется, — ответил он. — Леви, ты мне нужен. — В котором плане? — деловито уточнил Леви, подпихнув ещё кусочек пакли. — Поебаться? Давай попозже. — Нет, по работе, — сказал Эрвин. — меня вызвали в Митру. — Куда вызвали? — Леви даже осип от расстройства. Путь до столицы был долгий, а по зимнему тракту — в полтора раза дольше, чем по летнему. На дворе стояло двадцать четвёртое декабря, а значит, Эрвин не успел бы вернуться к Новому году. Леви всего раз встречал этот день в кругу разведчиков — год назад. Он не привык к таким людным и шумным сборищам и поначалу чувствовал себя не в своей тарелке. Но все вокруг были свои, какие-то родные и знакомые, и его отпустило. А ещё — в ту ночь не было никакой субординации. Ни формы, ни формальностей; рядовые пили за одним столом с офицерами, командиры отрядов весело танцевали с новобранцами, и Эрвин был такой простой и домашний — бодрый, счастливый и молодой в своём дурацком кардигане. Они сидели и болтали, а когда Эрвин выпил, он даже вызвался спеть, а потом они играли в карты, и Леви безбожно жульничал, но всем было весело, и Эрвин, проигрывая раз за разом, всё равно казался счастливым. Тогда между ними была лишь дружба, но в этом году… В этом году Леви ждал большего. Теперь они были вместе, и хотелось встретить этот праздник в шумной семье разведчиков, но вдвоём, а потом, под утро, не разойтись по комнатам, а тайком прокрасться к Эрвину и предаваться с ним тайной близости, пока солдатня под окнами продолжает весело распевать песни, а потом лежать рядом, встречая рассвет, чувствовать тепло друг друга и наслаждаться тем, что в этот день совершенно не надо работать и, наверное, можно даже не убираться. Леви мечтал об этом с тех пор, как на землю опустилась первая снежинка — встреча нового года вместе с Эрвином. И вот — того вызвали в столицу. — Блядство, — разочарованно прокомментировал Леви. — Новогодний бал, да? Хотят видеть твою красивую морду? Чтоб им сдохнуть всем. — Ну что ты, — Эрвин в недоумении стянул с шеи вязаный шарф. — Не сердись. — Не сердиться? — Леви обернулся, стиснув нож в руке. — Ты едешь по первому их свисту, как послушная псина. А я тоже хочу быть с тобой на Новый год. Эрвин оглянулся в коридор и шагнул внутрь, приковывая за собой дверь. Выражение его лица смягчилось. — Я тоже хочу встречать год вместе, — тепло сказал он. — Поэтому и зашёл попросить, чтобы ты поехал со мной. — Нет. — Нет? — Нихрена я с тобой не поеду, — отрезал Леви. — Но мне нужен сопровождающий. — Возьми Майка, он любит балы. Эрвин вздохнул. — Я ненавижу этих напыщенных индюков, — сказал Леви, не давая ему оправдаться. — Весь этот фарс, позолота… Тц! Я хочу быть здесь, с нашими придурками. Тут нет слуг с бокалами шампанского, нет пирожных, тут дует из окна, но я хочу быть здесь, Эрвин. Даже если ты свалишь. Эрвин некоторое время молчал, что-то решая. — Забей на них, — предложил Леви. — Скажешь, приглашение не дошло. — Не могу. Я уже расписался в получении. — Тогда скажешь, дороги замело. — Нет, — Эрвин решительно качнул головой. — Я поеду. И ты поедешь со мной. — Да ты охуел? — Леви слез с подоконника и, решительно подойдя к Эрвину, уперся лезвием ножа в его грудь. — На каком основании ты мной командуешь? Думаешь, что раз мы трахаемся — ты можешь мне указывать?! — Думаю, что я — командор Разведотряда, а ты — мой подчинённый, — голос Эрвина стал жёстче. — Собирайся. Выезжаем через час. — Эрвин, нихуя не смешно. Там холодно дохера, и метель. Слышишь, как ветер воет? Я не хочу никуда переться. — Собирайся, — безапелляционно повторил Эрвин и, развернувшись, покинул кабинет. Леви разочарованно опустил руку с ножом. В груди сбилась в тугой узел обида на этого придурка, который ради каких-то там столичных снобов собрался лишить их возможности провести вместе новогодний праздник здесь, в кругу друзей. Нет, Эрвин попрёт его в столицу, где будет на балу любезничать с мерзкими князьями и танцевать с их жёнушками, а потом, весь пропахший дорогим бухлом и дорогими духами, припрётся и наверняка будет требовать, чтобы Леви пустил его в свою постель. Леви содрогнулся от омерзения. Он терпеть не мог столицу. Всю эту мишуру и показуху, всех этих людей у власти, которые только и знали, что тратить деньги на себя, но совершенно не помогали простому населению. В этом году пала Мария, и по мнению Леви, следовало вообще отменить все праздники и выделить финансы на провиант и одежду для выживших беженцев. Но нет, блядь, давайте устроим бал! И Эрвин попрётся туда, как будто поддерживает это всё. Лицемерный ублюдок. Леви хотелось пойти и заехать ему с ноги и объявить, что он останется тут и будет отмечать с Майком, Ханджи и остальными. И неважно, что без Эрвина. Но разве был в этом смысл? Разве был смысл ссориться из-за того, что Эрвин сам подневолен? Ругаться из-за того, что Эрвин и сам хочет отметить Новый год вместе, но не может отказать тем, кто выше, и именно поэтому попросил Леви присоединиться. Чтобы быть там, вдалеке, не одному. Чтобы не остаться в одиночестве среди этих холодных пустых самоцветов. Может, Эрвин рассердился именно потому, что Леви этого не понял? Может, обиделся, что Леви эгоистично думал лишь о своём комфорте, и поэтому повысил голос? — Тц. Ладно, поеду, — нехотя проворчал Леви вслед давно закрывшейся за Эрвином двери. В конце концов, бал должен был отнять у них только вечернее время. А днём они смогут сходить на праздничную ярмарку для простого люда, погулять по нарядному городу. Вдвоём, вместе. А остальное — приёмы, танцы, фальшивые любезности — это просто работа Эрвина, на которую незачем обижаться. Леви полюбил его таким, какой есть. Принял путь, которым Эрвин шёл. И почему же теперь из-за личных капризов чуть ли не отрёкся от него, чуть не бросил его одного? — Поеду, Эрвин, — повторил он и направился в свою спальню, чтобы переодеться и собрать вещи в дорогу. * * * Метель и правда была сильная. Они выехали из штаба около полудня, наспех перекусив, а к ночи поднялся такой ветер, что вокруг ничего было не разобрать. Леви наклонил голову, прячась под заснеженным капюшоном и зарывшись носом в шарф, и позволил лошади самой выбирать дорогу во тьме и снежных вихрях. Он промерз до костей ещё в первый час, но не жаловался — просто молча ненавидел дурацкий мир, в котором существовала зима, и знать, приславшую Эрвину приглашение, и заносы на дорогах, из-за которых ехать в экипаже представлялось невозможным. В карете хотя бы не было ветра, но на заметённом тракте она бы застревала каждые полчаса, и Леви приходилось бы вылезать и помогать её вытаскивать, и в этом тоже не было ничего хорошего. Поэтому он тихо терпел, цепляясь задубевшими в варежках пальцами за жёсткие от холода поводья. Ветер кусал щеки, швырял горсти мелких колючих снежинок в лицо, и Леви щурился, шмыгал носом и надеялся лишь на то, что скоро они наткнутся на какой-то городок, где остановятся, наконец, на ночлег, и смогут согреться за мисками горячей трактирной похлёбки. Эрвин за всю дорогу не проронил ни слова. Возможно, он считал, что Леви на него обиделся, и не хотел подбрасывать дров в этот костёр. А может, думал о чём-то своём, более важном. Но это было и к лучшему — Леви всё равно не горел желанием разевать рот и глотать холодный воздух при разговоре. Да и не расслышал бы половину слов из-за капюшона и свиста метели. * * * Они ехали и ехали, и Леви уже не чувствовал пальцев на ногах. Все огоньки селений давно остались позади, дорога шла сквозь густой, тёмный лес, и Леви понятия не имел, что это вообще за лес и не заблудились ли они. Он не помнил таких лесов вдоль главного тракта, но Эрвин уверенно ехал впереди, хотя его скакун почти по колено увязал в глубоком рассыпчатом снегу. Наконец, когда Леви готов был сдаться, снять варежки и свериться с компасом, впереди забрезжил тусклый огонёк. Эрвин сразу приободрился. — Идем! — позвал он, обернувшись. — Заночуем здесь. Леви не спорил. Чей бы это ни был дом — дальше он сегодня ехать не собирался и готов был спать хоть на грязном полу, лишь бы в тепле. Дом оказался небольшой бревенчатой избушкой, стоящей в лесной глуши — может, принадлежал лесничему или егерю. Эрвин спешился у крыльца, отворил калитку и завёл своего коня в стойла. Щедро насыпал ему овса из мешка на стене, словно уже не раз бывал здесь и знал, что где находится. Пока Леви привязывал кобылу — сходил куда-то и вернулся с ведром воды, от которой в воздух поднимался приятный пар, и налил в поилку до половины. — Хозяин не против, что мы останемся на ночь? — осведомился Леви, старательно обтирая бока взмыленной лошади сухой ветошью. — Ты спросил? — В доме никого, — уклончиво ответил Эрвин. — Поздно уже. Где их носит? — проворчал Леви и, отложив тряпьё в сторону, накрыл спину лошади попоной, а сверху — старым покрывалом, которое Эрвин ему любезно подал. — Ты уверен, что это можно брать? Тц, ты своего уже укрыл? Ладно. — Не переживай, — Эрвин улыбнулся и, подождав, пока Леви закончит дела, игриво потянул его за пояс шинели. — Идём. — Пусти, — Леви хлопнул его по руке варежкой. — Вдруг кто увидит. — Не бойся, — Эрвин, раскрасневшийся от холода, выглядел в зимнем полумраке сущим ребёнком. — Не увидит. Леви притворно фыркнул и последовал за ним. Они поднялись по крыльцу, обмахнули снег с сапог веником и, наконец, открыли дверь и зашли внутрь. В доме было не слишком тепло — дрова в очаге прогорели несколько часов назад — но после улицы здесь царил сущий рай. Эрвин, разувшись, подхватил несколько полешков и принялся заново разжигать огонь. Леви тоже разулся, чтобы с сапог не капала грязь, подивился чистоте полов и, помедлив, стянул шинель. На придверный коврик посыпался снег. Леви цыкнул, нашел стул, повесил шинель на его спинку и подвинул поближе к камину. Эрвин уже закончил и выпрямился; в очаге ярко полыхало молодое пламя, а в его голубых очах — пламя иного рода, озорное и весёлое. — Раздевайся, — велел Леви. — Не то шмот до утра не просохнет. Чего так лыбишься? Ты дорогу в столицу должен знать лучше, чем свой писюн. С какого хрена заблудился? — Мм, — Эрвин развязал пояс и начал неспешно расстёгивать пуговицы. — Кто сказал, что я заблудился? — Хо? — Леви вскинул брови. — То есть, ты нарочно свернул с дороги, чтобы ехать сюда за три пизды? — Не ругайся, пожалуйста. — Да или нет? Эрвин стянул шинель с плеч, встряхнул. Спокойно развесил её на спинке второго стула. — Да, — сказал он. — Я нарочно свернул с дороги. — Захуя? Завтра опять возвращаться, лишний крюк делать. Может, тебе нравится мотаться в метель туда-сюда, но… — Нам не надо никуда возвращаться, — Эрвин обернулся, с трудом удерживая на лице серьёзное выражение. — По крайней мере, завтра. Идём, разогреем еды. — Что значит «не надо»? — Леви нахмурился и, подойдя, ухватил его за ворот тёплой вязаной кофты. — Эрвин. Тебе ехать в столицу. Чего за приколы? И что ещё за «разогреем еды»? У нас с собой ничего нет, я рассчитывал на жратву в таверне. Мы не можем есть то, что принадлежит хозяевам этого дома. По крайней мере, без их разрешения. Эрвин смотрел на него свысока, и уголки его губ слегка подрагивали от желания улыбнуться. — Ну чего? — не понял Леви. — Я разрешаю тебе съесть всё, что ты найдёшь в этом доме, — сказал Эрвин, наконец. — Да какого тут вообще происходит? — Ты сказал, нам нужно разрешение хозяев, — Эрвин протянул руку, чтобы прикоснуться к щеке Леви, но тот увернулся. — Мы с тобой хозяева. И можем сами решать, есть нам или не есть. — Какие мы хозяева? — Леви поморщил нос. — Ты совсем мозги отморозил? — По крайней мере, на ближайшую неделю, — пояснил Эрвин. — Тц, — Леви и правда усомнился в его адекватности. — У тебя бал в столице, ты о чём вообще? Какая неделя? — Нет у меня никакого бала. Леви моргнул. — Эрвин, — начал он, — иди сядь, у тебя в голове плохо. — Да нет же, — Эрвин тихо рассмеялся, снял со стеллажа масляную лампу и, подпалив от камина лучину, зажёг фитиль. В комнате сразу стало светлее и уютнее. — Леви. Я действительно получил приглашение на бал и отправил письмо, в котором обязуюсь приехать. Но я не поеду в Митру. — Тогда какого чёрта мы весь день пёрлись по морозу? Эрвин поставил лампу на комод и подошёл к Леви. Тот стоял, сверля его недовольным взглядом. — Я замёрз, как хуй знает что, — посетовал Леви. — Ехал только ради тебя! А ты что удумал? Эрвин мягко покачал головой. — Сейчас зима, — тихо сказал он, обернувшись. — У нас мало работы, и я подумал, что это — идеальное время, чтобы нам побыть вдвоём. Эдакий маленький отпуск, когда никто не знает, где нас искать, никто не пристаёт, не надоедает, не заваливает работой. Никаких писем от властей, и тем более, никаких приёмов. Никакой грязи на полу от сотен пар сапог. Никаких сквозняков из окна. Только ты и я, Леви. Мы вдвоём, и никаких забот, никаких стен и титанов. Ни работы, ни субординации — только маленький домик в лесной глуши, который я арендовал на ближайшую неделю. Если ты хочешь встретить новый год с ребятами — я с удовольствием готов вернуться к ним тридцать первого. Но до тех пор… Леви отшатнулся. — Ебать ты, — только и сказал он, пытаясь переварить услышанное. — Эрвин… Почему не сказал? — Я хотел устроить сюрприз, — Эрвин развёл руки в стороны, приняв триумфальную позу. — Сюрпри-из! — А что значит «аренда»? Ты сколько выложил? Свою месячную зарплату? — Леви не разделял энтузиазма. — Ты меня обманул, ты меня заставил переться в такую даль по грёбаному морозу, от которого я до сих пор пальцев не чувствую, просто чтобы… что? Потому что тебе показалось, что это забавно? Эрвин, мы могли бы уже быть в кровати дома, сытые, мытые, никаких проблем. Что ещё за приколы? Захера такие траты? — Не ворчи, — Эрвин шагнул ближе и, невзирая на то, что Леви попытался отстраниться, поймал его ладони. Леви словно обожгло — такими горячими показались руки Эрвина. Может, потому, что он разжигал огонь, а может, потому, что он всегда был жарким, как солнце. — Прости, — тихо и почти жалобно сказал Эрвин, согревая его тонкие скрюченные пальцы меж своих горячих ладоней. — Я представлял, что это будет более романтично. Только ты, я и затерянная в лесах хижина… А ты сразу же начал ругаться… Леви потупился. И что он, правда, взъелся? Ведь видно же, что Эрвин и правда хотел как лучше. Старался ради него. Отказался от бала, который Леви так ненавидел, и увёз его прочь от всех проблем в этот тихий, укромный уголок, где они могут просто быть счастливы вдвоём. И почему Леви сразу стал ворчать? — И ты прости, Эрвин, — хрипло шепнул он и кашлянул в сторону, прочищая горло. — Мне… наверное, сложно осмыслить. — Что именно? — Эрвин мягко, плавно растирал его руки; пальцы начало покалывать. Леви закусил губу. — Всё это, — смутившись, пояснил он. — То, что ради нас ты готов забить хуй на приглашение сверху. Или потратить кучу денег. Или провести со мной неделю наедине… — Я готов провести с тобой всю жизнь, — сказал Эрвин. — И если после окончания войны с титанами мы будем живы — я готов посвятить тебе себя всего, Леви. Сейчас мы не можем позволить себе такой роскоши, у нас есть долг, и всё же… Позволь подарить тебе эти несколько дней. Пожалуйста. Леви поднял взгляд, чувствуя, как сильно колотится сердце от этих слов. Из всего, что он мог пожелать в этой жизни, из всех богатств и сокровищ он выбрал бы именно это — время, проведённое с Эрвином. Бесценное, безвозвратное, немыслимо прекрасное, остающееся в памяти, словно сверкающий алмаз, искрящийся каждой из своих граней. Леви и не думал, что когда-то получит такое сокровище — не вечер, не день, а целую неделю, когда Эрвин будет принадлежать лишь ему, полностью и всецело. — Спасибо, — тихо произнёс он, словно не решаясь нарушать уютную тишину, словно боясь поверить, что это правда происходит с ними — этот вечер, свой дом, пусть даже всего на несколько дней, и никаких сопляков, кидающихся кашей за ужином, никакого Майка, храпящего за стенкой… Только они во всём этом лесу. Их маленький личный мирок, отгороженный от большого и жестокого мира стеной метели. В этот миг метель вдруг показалась Леви сообщником, который помог сбежать — укрыла от чужих глаз, замела следы, спрятала в своём вьюжном коконе. — Ты что-то говорил про пожрать, — сказал Леви, чувствуя, что вот-вот — и он вовсе провалится в сопливо-романтический настрой, никак не подходящий для суровых мужиков. Эрвин улыбнулся, всё ещё держа его ладони в своих. — Идём, — позвал он по-простому. — Я не мастер готовки, но пожарить картошечки с грибами сумею. Леви почувствовал, как рот наполняется слюной. Он и не думал, что Эрвин настолько подготовился. Он представлял, что тот последние пару дней пропадает на встречах с Пиксисом, а Эрвин, получается, возил сюда провиант и дрова, запасал корм для лошадей, даже приволок из подвалов штаба замороженные грибы, которые, как Леви думал, давным-давно закончились… — Если ты скажешь, что здесь есть чай — я тебе прям щас отсосу, — пообещал он. — Тут есть чай, — победно улыбнулся Эрвин. — И травяной с ягодами, и настоящий чёрный. Леви, не говоря ни слова, бухнулся на колени. — Стой, стой, — Эрвин рассмеялся и склонился, поднимая его за плечи. — Пойдём сперва поедим. — Ты просто боишься, что я приму твою гусень за колбасу и сожру с голодухи, — фыркнул Леви, поднялся и первым устремился на кухню. — Ну-ка. Что тут у нас за чай? * * * Хижина оказалась небольшой, старенькой, но уютной. Здесь имелся не только камин в гостиной, служащий скорее для красоты, но и печь на кухне, старинная, способная обогревать своей громадой целый дом. Водопровода ожидаемо не оказалось, а колодец и туалет располагались во дворе, но это не смущало. На кухне обнаружилось корытце, которым вполне можно было пользоваться для мытья, и пока Эрвин пытался проявить свои кулинарные таланты, Леви притащил в дом три ведра воды и поставил на печь сверху — чтобы хоть немного нагрелась. Когда чугунок с картошкой и грибами был вынут из очага — туда поместили одно из вёдер, и за время, что Эрвин и Леви ужинали, закипела вода и для чая, и для мытья. В хлопотах прошёл весь вечер, и спустя три часа Леви обнаружил себя совершенно вымотанным, но сытым и вымытым, закутанным в плед и сидящим рядом с Эрвином на диванчике перед камином. За делами он так и не успел осознать, что они действительно здесь, вдвоём, но теперь разум понемногу осмысливал происходящее, и внутри разливалось приятное возбуждение. Леви словно оказался в чудесном сне, от которого совершенно не хотел пробуждаться — сне о том, что они свободны и вольны быть вместе, и жить как… семья. Так просто и глупо. Леви никогда не грезил о подобном наяву, зная, что если не станет нужды истреблять титанов — Эрвин, наверное, женится, заведёт детей и найдёт невообразимо скучную работу. И если они и будут встречаться порой на улице — Леви трудно будет поднять глаза на человека, которого он считает сейчас центром своего мироздания. Возможно, думал он, так и будет однажды. Хотя скорее, они оба погибнут рано или поздно в бессчётных вылазках за стены, вместе или по одному, и не будет у них совершенно никакого будущего, ни вместе, ни порознь. Но сейчас они сидели рядом, в животе разливалось приятное тепло от ужина, на языке ещё ощущался привкус чая, и Леви никак не мог поверить, что это всё на самом деле. Он смотрел на танцующие языки пламени, слушал потрескивание дров и вой ветра в трубе, и плечо Эрвина, прижатое к его плечу, ощущалось сегодня особенно ярко. — Эрвин, — тихо позвал Леви, боясь нарушить мирную тишину уединённой хижины. — Мм? — отозвался тот, оторвавшись от собственных мыслей. — Всё в порядке? Ты не замёрз? — Нет, — Леви покачал головой, поднимая взгляд на его красивый, точёный профиль. Залюбовался тёмными ресницами и горбинкой на носу, и даже не заметил, что вызвал беспокойство, не ответив на вопрос. — Тебе не хочется тут быть? — Эрвин по-своему расшифровал его молчание. — Если не нравится, мы завтра уедем. — Дурак, — Леви пихнул его плечом. — Если б было можно, я бы остался навсегда, Эрвин. Просто… Тц… не верится, что ты правда такое учудил. Эрвин обернулся, и на его лице отразилось явное облегчение. — Ты — самый ценный для меня человек, Леви, — сказал он твёрдо и уверенно. — Первый и единственный, к кому я чувствую подобное. Я готов ради тебя на очень многое. Леви хотел сказать, что это чувство может исчезнуть через год или даже быстрее. Хотел съязвить, что Эрвин просто снял хату для любовника. Но Эрвин смотрел так искренне и так непритворно, и в его чистом прямом взгляде было столько наивной влюблённости, что Леви не смог не поверить в то, что тот с ним действительно откровенен. И вместо того, чтобы прятать смущение за хамством, лишь приткнулся головой к плечу Эрвина с тихим «спасибо». Некоторое время они продолжали сидеть, смотря на огонь; Эрвин выпростал руку из одеяла и тихонько поглаживал ей кисть Леви, лежащую на своём бедре. — Мы редко так выбираемся, — произнёс он задумчиво. — Я хотел, чтобы нас ничто не отвлекало. Просто сидеть вот так с тобой и не бояться, что в комнату ворвётся Ханджи или что какому-то чудаку придёт в голову нас подслушивать. Не шептаться, не прятаться, не сдерживать стоны. Просто быть свободными. Леви невесело улыбнулся. Он тоже считал, что они сейчас свободны. Так свободны, что свободнее уже некуда. И незачем было искать эту клятую свободу за стенами, рискуя подчинёнными и друг другом. Но Эрвин, конечно, знал лучше, какую свободу ему искать, и Леви пошёл бы за ним даже в ад, даже на смерть. А пока — пока у них была эта краткая, но прекрасная и истинная свобода, этот шанс быть вместе, и Леви решил наслаждаться каждым моментом, который у них есть. Возможно, Эрвин считал его примитивным за то, что он не стремился к бо́льшему. Но ему больше и не надо было. Всю жизнь Леви терял и терял то, что имел. И понял, что самое важное — не рваться к недостижимому, а удержать и уберечь то, что есть. Уберечь Эрвина, сколько сможет, пока ему это дозволено и пока внезапная смерть не протянула к ним свои корявые, но стремительные пальцы. — Я люблю тебя, — произнёс Эрвин, слегка сжав его руку в своей. — Не фыркай, правда люблю. В штабе нам вечно некогда, и я почти не успеваю осознать это чувство, но сейчас мы никуда не спешим, и ты рядом, и я счастлив, что ты согласен остаться. Леви фыркнул, поднимая голову и решая, уместно сейчас кинуть остроту или нет. Но озорные искры в голубых глазах застали его врасплох, когда Эрвин наклонился для поцелуя. Сердце Леви сжалось, забыв, как биться, и тёплые губы прижались к его губам. Они занимались любовью десятки, если не сотни раз, но сейчас Леви ощутил себя так, словно это был их первый поцелуй. В каком-то роде он и был первым — первый, не украденный за колонной коридора и не сокрытый во тьме спаленки, но подаренный открыто и спокойно в их доме, в их гостиной возле их камина. Даже если на самом деле всё это не вполне им принадлежало — это было единственным, что сейчас существовало. Мир за стенами лесной хижины застыл и исчез, пока они наслаждались этим украденным моментом. — Может, пойдём в спальню? — шепнул Эрвин, потёршись кончиком носа о нос Леви. Леви почувствовал, как последняя хрупкая стенка его обороны пошла трещинками и осыпалась — перед Эрвином разрушались до основания знаменитые капитанские холодность, едкость и язвительность, и оставалось лишь нагое, открытое, чувствительное сердце, которое он готов был вложить в эти большие, тёплые ладони. — Пойдём, — согласился он, и сердце забилось чаще от предвкушения. Словно это и впрямь был их первый раз. Диссонанс колотился в сознании, согревая и возбуждая: Эрвина ждут в столице знатные князья и княгини, но его повалит на кровать человек из Подземного города, предельно далёкий от высшего света; это чужой дом и чужая постель, но сейчас это их дом, и вокруг никого живого на многие километры. Леви поднялся с дивана, сбросил одеяло с плеч и потянул Эрвина за руку. Тот откинул своё одеяло и встал, смотря на него очарованно и в то же время хищно. Леви любил сказать что-то дерзкое в таких ситуациях, но сегодня слова вдруг ушли; он молча увлёк Эрвина к дверям спальни, и тот покорно последовал за ним. Спаленка была простой и без изысков, но куда больше командорской, а большая кровать посреди комнаты вызвала сладкую дрожь в позвоночнике. Ещё пару минут назад Леви было просто хорошо и уютно, но сейчас его затопило желание, покалывая кончики пальцев и учащая пульс. — Хочу, — тихо и хрипло сказал он, подтащив Эрвина к кровати и, потянув на себя, снова поцеловал. На сей раз поцелуй был вовсе не таким осторожным и невинным; в нём вспыхнул жар страсти, которую Леви не сумел, да и не желал унять, и он целовал жадно, но неторопливо, наслаждаясь этим мгновением сполна. Завтра не нужно вставать затемно. Сегодня не нужно красться в душ среди ночи. И ни единая душа не сможет услышать их из коридора. Эта вседозволенность делала возбуждение ярче и горячее, чем когда бы то ни было. Эрвин целовал в ответ с не меньшим пылом, ухватив Леви за плечи, словно боясь, что он ускользнёт, и происходящее окажется лишь сном. Он прикрыл глаза почти трогательно, но язык вторгался в рот Леви с истинно командорскими решимостью и упорством. Леви почти забыл дышать, соперничая с ним в этом танце, не уступая ни на йоту. В какой-то момент руки Эрвина отпустили его плечи и, скользнув вниз, ухватили край рубахи, пытаясь её стянуть. Леви с разочарованием разомкнул их губы, сам хватая рубаху за подол и торопливо стаскивая её через голову. Эрвин столь же быстро снял свою, отбросил на край кровати, и Леви даже не стал его ругать за мятую одежду — в свете масляной лампы обнажённое тело Эрвина казалось бесконечно желанным и тянуло прикоснуться, припасть губами, огладить руками. Сопротивляться этому зову было невозможно, и Леви, толкнув Эрвина, повалил его на кровать и навалился сверху. Эрвин попытался отползти дальше к подушкам, но Леви снова припал к его губам, и Эрвин остановился, позволяя оседлать своё горячее тело. Его руки скользнули на бока Леви, и Леви заурчал и легонько прикусил его нижнюю губу, потираясь о живот Эрвина пахом. «Наш дом, — билось в голове. — На целую неделю. И мы можем жить тут свободно, как обычные люди». Он чувствовал, как сердце Эрвина колотится рядом с его, поцелуи стали глубже и настойчивее, а прикосновения — более смелыми. Руки блуждали по тёплой коже, исследуя каждый изгиб, оглаживая каждую мышцу. Возбуждение приливало к паху, жар двух тел сливался в одно, и сложно было различить грань между нежностью и страстью. Леви потерялся в ощущениях и плохо запомнил, как они разделись до конца — в одно мгновение ладони Эрвина скользнули под резинку его штанов, обхватывая крепкие ягодицы, а в другое мгновение их штаны уже валялись в стороне и Леви навис над Эрвином, продолжая целовать и упорно раздвигая его ноги коленом. Эрвин издал лёгкий смешок и развёл бёдра, обхватывая талию тут же прильнувшего Леви. — Что, — спросил тот, склонившись и покрывая его шею краткими поцелуями. — Даже не будешь бороться за место сверху? Пальцы Эрвина пробежались по его рёбрам, на губах мелькнула улыбка. — Не сегодня, — уверенно ответил он, вжавшись в пресс Леви крепким стояком. Леви не понял, что значит это «не сегодня» — быть может, Эрвин, подарив ему этот домик и эту неделю, хотел показать, что дарит и себя — целиком и полностью, без всяких условий и критериев, без шутливой борьбы за то, кто в этот вечер ведёт в сексе. И эта открытость и готовность на всё начисто сносили крышу. Горя от нетерпения и едва сдерживаясь, Леви припал к открытому горлу Эрвина, целуя нежную кожу. Он не помнил, когда и где достал масло — помнил лишь жар Эрвина, обхвативший тонкие пальцы, и низкий стон, который тот издал, хватаясь за его спину. Леви каждый раз млел в подобных ситуациях: такой большой, сильный, мужественный мужик — и такой уязвимый, позволяющий делать с собой всё, что угодно, но только одному человеку в целом мире. И Леви вдавливал его в матрас, целовал шею и грудь, теряясь в тёплых объятиях, разводил пальцы, растягивая тугое горячее отверстие, и нетерпеливо скользил свободной рукой по его бокам, животу и твёрдому, как галька, члену. Когда желание закипело и сдерживаться больше было невозможно, Леви приподнялся над Эрвином, опираясь о матрас по обе стороны от него. Эрвин смотрел снизу вверх, раскрасневшийся, часто дышащий, полный решимости, и его зрачки расширились от сильного голода. Леви не терял много времени, наслаждаясь этим видом; его ждало зрелище куда более редкостное, когда он проник в Эрвина одним плавным и уверенным движением. Глаза Эрвина распахнулись, брови сошлись на переносице, а с приоткрытых губ сорвался глухой, отчаянный стон. Леви закусил губу, не отрывая от него взгляда, и медленно начал двигаться. — Какой же ты… — пробормотал он, плавно набирая темп, чувствуя, как плотно и жадно мышцы Эрвина обхватывают его плоть, как влажно пульсирует возбуждение Эрвина, прижатое к его животу. — Какой? — игриво выдохнул Эрвин, выгибаясь под ним в сладкой истоме. — Красивый? Умный? Что ты хотел сказать? — Какой же ты ублюдок, — выдохнул Леви, толкаясь глубже. — Я всю дорогу ненавидел богатеев, из-за которых… пришлось… тащиться в столицу. Если бы я знал… Он не смог сдержать стон, потому что Эрвин сжался особенно сильно, и мысли смешались, не позволяя закончить фразу. — Если бы ты знал — ты бы не поехал — выдохнул Эрвин, жадно оглаживая ладонями его спину и задницу. Даже находясь снизу, он умудрялся контролировать процесс, вести и указывать, и от этого у Леви всегда сносило крышу. — Ты сказал бы, что у нас нет времени на глупости… — Я знаю, что бы я сказал, — огрызнулся Леви, подавшись назад и войдя в него резче и сильнее. Эрвин охнул и откинул голову назад. Леви, довольно усмехнувшись этой маленькой победе, продолжил движения в более плавном темпе. Он знал, что Эрвин прав. Знал, что если бы тот предложил обмануть целый мир и спрятаться в лесной глуши — Леви бы только покрутил пальцем у виска. Знал, что увезти его сюда можно было только обманом, никак иначе. И что Эрвин прекрасно справился с этой ролью, а Леви, как всегда, повёлся. Теперь это напомнило ему их первую встречу, когда Леви думал, что всё зависит только от него, а хитрожопый Эрвин переиграл влёгкую, заранее располагая сведениями и про Лобова, и про документы. Но если в тот раз Леви пришёл в бешенство — теперь он не мог упрекать Эрвина в этой романтичной авантюре. Потому что на сей раз Эрвин думал и заботился о нём. Не о своей шкуре и не о Разведотряде, а о Леви. И Леви чувствовал, что любит его безгранично — за этот домик, за эту ночь, за то, как Эрвин сжимал его горячими бёдрами, цеплялся пальцами за простыни и низко стонал с каждым движением их тел навстречу друг другу. Леви и не думал, что он может быть таким шумным — обычно Эрвин трахался, сжав зубы, тихий и молчаливый. Большее, что он себе позволял — это тихий шёпот на ухо или негромкий стон в самом конце, когда удержаться почти невозможно. Но сегодня, не боясь быть услышанным, он стонал чаще и громче обыкновенного. И эти стоны — глубокие, животные, страстные — заставляли Леви желать его ещё сильнее, толкаться в него ещё более глубоко и неистово. В какой-то момент он услышал и собственный стон за шумом дыхания и биением крови, и подивился тому, как свободно выразил свои эмоции звуком, как легко перестал сдерживаться и кусать губы, боясь проронить хоть малейший хрип. Свобода, снизошедшая на них в этой маленькой, потерянной в снегах хижине, развернула крылья, дозволяя всё на свете. И Леви снова застонал, на сей раз осознанно, упиваясь завладевшим им необузданным желанием, наслаждаясь тем, как горячо пульсирует и сжимается Эрвин вокруг его естества. Эрвин, услышав его стон, открыл глаза, и Леви утонул в их тёмной гипнотической глубине. Время будто остановилось и мерцало вокруг них, как сияющие волны — сюрреалистическая смесь прошлых воспоминаний и будущих мечтаний. А в центре было настоящее — крошечная песчинка света в бесконечности бытия, секунда, когда два человека слились воедино в порыве наслаждения, утонули друг в друге безвозвратно, и невозможно было различить, где желания тел, а где стремления душ. Дыхание участилось, мышцы звенели от удовольствия, сердца колотились о рёбра, и Леви никак не мог оторвать взгляда от этих глаз, затопленных любовью и вожделением. «Я хочу яростно трахаться с тобой всю ночь, — читалось в горящем взоре Эрвина. И в то же время — Я нуждаюсь в тебе. Я люблю тебя.» Леви почувствовал, что может кончить от одного лишь этого взгляда. Продолжая толкаться навстречу, он просунул масленую ладонь меж их тел, ухватил член Эрвина и надавил на головку большим пальцем. Тот застонал, выгнувшись под ним дугой, раскрываясь полностью, толкнулся раз, другой в мозолистые солдатские пальцы и излился на свой живот, содрогаясь в судорожных спазмах. Оргазм обрушился на Леви в то же мгновение — яростно, неожиданно, и он едва успел выйти из Эрвина и кончить на него, притёршись стояком к крепким мышцам пресса. И рухнул ему на грудь, тяжело дыша, потный, усталый, продолжая слабо толкаться бёдрами ему навстречу. — Иди сюда, — Эрвин обнял его одной рукой, а другой натянул на обоих покрывало. — Мы грязные, — попытался протестовать Леви, ощущая скользкую, тёплую смесь их семени меж двух тел. — Ых... Эрвин… — Всего на минутку, — сказал Эрвин, наклонившись и поцеловав его в лоб. Он ещё шумно дышал, грудь тяжело вздымалась, а эрекция пока не спала, упираясь в живот Леви. Но в этих объятьях Леви почувствовал себя в большей безопасности, чем когда-либо. — Только на минутку, — пробормотал он, лениво целуя шею Эрвина. — Потом пойдём мыться. — Конечно. Леви прижался щекой к горячей груди и прикрыл глаза, пытаясь выровнять дыхание. — Спасибо, — сказал он тихо. — За всё. Эрвин обнял его нежнее. — С днём рождения, — так же тихо отозвался он. — О? — Леви вздрогнул, приподнимая голову. — Какой нафиг день ро..? Погоди. Нет, стой, у меня… Тц. Эрвин. Сегодня какое? — Уже двадцать пятое, — Эрвин погладил его по спине. — Только не говори, что ты забыл. — Я… Ёпт, — Леви стушевался. Лёг обратно, пряча лицо. Он действительно забыл. Вчистую. — Знаешь… Я никогда не праздновал с тех пор, как мама умерла. Что толку отмечать. В том, что я родился, нет моей заслуги. За это я должен быть благодарен лишь маме. Но она умерла, и этот день стал каким-то скверным воспоминанием… Ты-то зачем откопал? Эрвин промолчал, о чём-то размышляя. Леви прижался к его груди щекой, и вдруг его осенило. — Эрвин? — Мм? — Так ты и эту хижину… И это всё?.. — Да, — спокойно подтвердил Эрвин. — Я думал, ты сразу понял, что это тебе на день рождения… — Я думал, это твоя ёбаная блажь и ты просто захотел, чтобы я составил тебе компанию, потому что ты безнадёжный романтик, — Леви закатил глаза, мысленно обзывая себя последним дураком за такую невнимательность. — Выходит… Ты это всё ради меня? И отказался от приёма, и арендовал домик, и еды сюда натащил… И даже не спорил, когда я решил, что буду сверху. — Можно подумать, обычно я без драки не соглашаюсь, — Эрвин рассмеялся. — Не переживай, у меня будет ещё достаточно возможностей. — Не выёживайся. — И не думал. Леви вздохнул и поёрзал, пытаясь устроиться поудобнее. Картина происходящего снова искривилась в его сознании. И всё это — домик в лесной глуши, упрятанный метелями от чужих глаз, и Эрвин рядом — получалось, что это было лишь для него и ради него. Он и правда забыл о дне рождения. Никогда не ценил этот день. А Эрвин помнил. Эрвин спланировал, подготовился, Эрвин подарил ему кусочек жизни, о которой он и думать не смел. — А как объяснишь, что на бал не приехал? — спросил Леви. — О, — в голосе Эрвина появились интонации настоящего сказочника. — Мы с тобой, Леви, хотели выехать в столицу в экипаже, чтобы почтить лордов своим визитом. Но по тракту в такую погоду не ходят кареты, и мы поехали верхом в буран. Мы отважно шли сквозь снега, но к сожалению, заблудились в метели и едва не замёрзли в сугробах. Повезло, что нас нашёл один из добрых селян и выхаживал целую неделю, отпаивая горячими отварами. Когда мы с тобой выздоровели, то поняли, что уже не успеем добраться до столицы в срок, поэтому вернулись в штаб. Как тебе эта история? Я украшу её подробностями и, полагаю, столичная знать будет в восторге. Они обожают подобные драмы. Леви одобрительно присвистнул. Эрвин всегда умел находить отмазки. А с такой байкой он повысит интерес и расположение к себе куда вернее, чем просто явившись потанцевать. — Жулик, — сказал Леви удовлетворённо. — Завтра погуляем в лесу? — Конечно, — воодушевился Эрвин. — Слепим снеговика. — Тц, тебе только ерундой заниматься. — Это вовсе не ерунда, — заметил Эрвин, поглаживая его плечо. Леви поджал губы, зная, что и сам наверняка загорится процессом. — Эрвин, — позвал он, поднимая голову. — Да? — Эрвин смотрел на него с лёгкой безмятежной улыбкой. Он казался правда счастливым — не замороченный командор, погребённый под горами отчётов и чувством вины, а простой мужчина, наслаждающийся обычной жизнью. — Это точно не сон? — спросил Леви, поёрзав на нём. Эрвин на мгновение погрустнел. Потом снова мягко улыбнулся. — Завтра проснёшься и узнаешь, — сказал он, рисуя пальцем узоры на спине Леви. — Обещай, что не сон, — упрямо потребовал Леви, сдвинувшись выше и нависнув над ним, смотря глаза в глаза. — Эрвин. Обещай, что я проснусь, и ты будешь дрыхнуть рядом, и нам не надо будет бежать на построение. Эрвин коснулся пальцами его щеки, зарылся в волосы на макушке, легонько надавил, склоняя к себе. — Обещаю, — шепнул он, прежде чем прижаться к губам Леви своими. И Леви поверил, как и всегда. А утром, когда Эрвин прижимал его к подушкам, зацеловывая до умопомрачения, Леви подумал, что он счастливейший человек на свете.