Теперь доволен?

      Этот проект невыносим. Казалось бы, — думал Кавех, — очередной дом для одного из тех самых успешных учёных, желавших растратить мору на спокойную старость где-нибудь на окраине Сумеру, но с рельс всё сошло совершенно неожиданно, ровно, когда заказчик решил, что в архитектуре разбирается явно лучше самого архитектора.       Не то место — солнце загораживает.       Плохой планируется фундамент, — нужно подороже.       Тут высота стены не совпадает, там она слишком низкая, тут слишком высокая.       Неужели наверху окон всего два? Дело не пойдёт, — нужно шесть.       Кавех стискивал зубы, перестраивал в голове весь план, мысленно мешая возмущение и поиски обходных путей, лишь бы найти хоть какой-нибудь компромисс, и только кивал в ответ. Обещалась за столь болезненный проект неплохая сумма, маячившая перед глазами, однако владел ею учёный, совершенно не знающий, чего именно он хочет. Пожалуй, кроме одного, — чтобы работу вёл именно Кавех.       На большом листе для чертежа рваные дыры, — в последний раз архитектор слишком погорячился. Он бы бросил проект в два счета, потребовал, чтобы столько возомнивший о себе человек нашёл другого, кто последует каждой его прихоти, но чем-то идея этого дома на окраине никак не покидала голову. Ах, ведь под слоями упрёков и правок кроется неплохая задумка, сколько бы здесь можно было воплотить!       За чуть менее, чем полтора дня до начала строительства, переделать требуется уже весь чертёж.       За окном близится закат, — работа началась ещё утром. Грифель то и дело ломается, бумага стирается вместе с рисунком, рейсшина съезжает то вниз, то вверх. Остывает забытый чай. Всё идёт не так.       — Тут оставь лестницу, там её убери, а нет, не убери, — Кавех вновь стискивает челюсть и ворчит, вычерчивая линию. — У него исследования вообще про море, что он может понимать?!       Может быть, это принципы запрещают предать проект. Компромисс, может, найден и был, а ценой его станет, вероятно, бессонная ночь и испорченное зрение. Так, линия за линией, на листе проявляется схема нового дома, созданная на тонкой грани между запросами заказчика и уступок, на которые архитектор был готов пойти.       Кавех выдыхает, прикидывая объёмы оставшейся работы, — насколько высока может быть цена идеала? Ради хорошей цели её можно и заплатить, разве нет? В конце концов, Кавех всего лишь человек, но принеси он в этот мир что-то новое, достигни этой «объективной красоты, существующей в человеческих сердцах», не станет ли он чем-то большим, на шаг ближе к этому счастью?       Вся гармония пространства, где наедине с Кавехом были только его вдохновение и страсть, рушится, стоит двери за спиной проскрипеть. Кавех делает вид, что не замечает, как сверлит его взглядом Аль-Хайтам, но сосредоточиться получается всё хуже и хуже.       — Ты пропустил обед, — несносный сосед предпринимает попытку.       — Я не голоден.       Обманывает. Но отвлекись от работы, — пропадёт ритм.       — Неужели? — Кавех слышит движение, и может поклясться, что это Аль-Хайтам скрестил на груди руки. — Сколько в тебе ещё упорства этим заниматься?       Быстро понимает, что пришёл тот не с миром.       — Почти закончил, — обманывает опять.       — Я говорю не только про этот чертёж.       Точно чувствует этот нахмуренный взгляд, полный перемешанной с простой самоуверенностью высокомерием, будто он всё знает, будто ему всё известно. Будто сам Кавех понятия не имеет, как правильно, и только Аль-Хайтам в курсе.       О, конечно, все знают, как правильно.       — Говорю же — почти закончил, — цедит архитектор, отрывается от бумаги и, наконец, поворачивается полубоком. Взгляд и вправду такой, каким он его себе представлял. — Что тебе ещё?       Аль-Хайтам быстро осматривает его с ног до головы, — вид у Кавеха явно не самый лучший, и бесконечная морока последних двух недель буквально расписана на лице, утаивать ничего не выйдет. На голове хаос, по коже на руках разбросаны смазанные чёрные пятна, под глазами ещё одни свидетельства зова вдохновения ровно посреди ночи.       — Мне казалось, ты оставил этот проект, — очевидно, начинает секретарь. — Сколько раз ты уже его правишь?       — Сколько нужно.       — Барнак сам разобраться в своих желаниях не может, а ты ему подыгрываешь.       — Да я сам уже во всём разобрался, — отчаянно парирует. — Просто не мешай!       — Наверное, он опять слёзно умолял тебя остаться?       Кавех сжимает в руке карандаш, в жилах ощутимо закипает кровь. То Барнак, то новый чертёж, а теперь ещё и сам Аль-Хайтам выбрался из норы только, чтобы подействовать ему на нервы, будто проблем не хватает и без него.       — Ещё раз, Хайтам, будь ты проклят, что тебе от меня нужно? Хочешь, чтобы я бросил проект? — он всплескивает руками. — Чтобы закрыл глаза на всё остальное, подумал мозгами, как ты это любишь?       — Я—       — Так может, я тебе чем-то мешаю? — Кавех вскакивает со стула и кружка с позабытым чаем дребезжит. — Сижу в своей пыльной комнате, бегаю туда-сюда, лучше бы делом полезнее занялся, да? Думал, ты будешь только рад, что лишний раз на глаза не попадаюсь.       Вот бы разорвать на части, вот бы ударить, задушить его, «прямо сейчас...!».       Аль-Хайтам же остается неизменной статуей, одним только видом давая понять, насколько не впечатляет его подобная тирада.       — Так и скажи, что зашёл просто поиздеваться, — фыркает Кавех. — В доме других комнат полно.       — Делать мне больше нечего, — едва ли не закатывает глаза. — Твоё ворчание слышно за километр.       — Как скажешь, буду молчать.       — И опять я не про это.       Кавех упирает руки в бока и смотрит на Аль-Хайтама в немом вопросе «Ну?», где-то в глубине души искренне надеясь, что ему эта перепалка надоест и он в кое-то веки оставит его в покое. В конце концов, время идёт, Кавех не молодеет, а чертёж, разорви его собака, сам по себе так не сделается.       — Отдохни.       И молчит.       Уставившись на него, архитектор пару раз глупо моргает, пока сама эта абсурдная мысль добирается до справедливо уставшего разума. Но, стоит её осознать, по груди не разливается тепло, а на лице не складывается улыбка, — это кулаки уже готовятся пройтись Аль-Хайтаму по носу, дай им только волю.       — А, «отдохни», значит? Делаешь вид, что заботишься? — Кавех не сдерживает нервный смех и шагает ближе. — Духу хватает скрывать свой эгоизм под заботой?       Аль-Хайтам открывает рот, чтобы что-то сказать, но его тут же перебивают:       — О, делай вид, что тебе не всё равно на меня! — ещё шаг. — Будто бы ты не спишь и видишь, как бы ещё разок обернуть всё так, чтоб оказаться правым.       — Проект того не стоит, — секретарь всё же поднимает тон. — Если не имеешь к себе хоть каплю уважения, то хотя бы—       — Конечно, не стоит, — передразнивает Кавех. — Что для тебя вообще «стоит»?       — Кавех.       Что он вообще может знать о порыве вдохновения? О вещах, за которые стоит побороться, а не бросить всё на корню только потому, что это противоречит логике?       — Ты даже понятия не имеешь, что это такое. Тебе лишь бы чтобы всё было без ошибок. Тебе лишь бы сухие факты, анализы того да сего, и чтобы не трогал никто после работы, пока ты с умным видом бумаги перебираешь, такие же умные. И особенно не шумел в другой комнате!       — Кавех, — Аль-Хайтам повторяет тверже.       Сам архитектор снова фыркает и едва ли не пылает от возмущения, угрожая захватить с собой в огне и весь дом заодно, — может, не придётся тогда платить аренду.       — Да? Что? Знаешь, если бы ты был хоть чуточку человечнее, я бы, может, тебе и поверил, — подходит ближе, шипит и уже тычет пальцем ему в грудь. — Если бы где-нибудь там, под этой твоей твёрдой кожей, скрывалось хоть что-то, хоть чуть-чуть похожее на сердце. Как здорово было бы, да?       Выражение лица, наконец, слегка меняется, — Аль-Хайтам соизволил поднять брови. Эти двое смотрят друг на друга, как двое тигров ришболандов, готовых к атаке, пока секретарь не опускает руки и, разворачиваясь в абсолютном молчании, уходит. Снова оставляя Кавеха в долгожданном уединении, чтобы тот продолжал стоять и не верить, что это сработало.       Кавех усмехается в пустоту.       Сработало. И вправду ушёл.

***

      На ужин его не звали.       А может, рано ещё для ужина, — Кавех даже не разберёт, сколько время, а смотреть и вовсе боится, страшно увидеть там приближающийся срок сдачи. Красные лучи солнца мешают видеть линии, и Кавех с треском задёргивает шторы, оставляет лампы, но, как оказалось, впустую, — перед глазами всё как плыло, так и плывёт.       Впервые за несколько часов он выпрямляет спину, слышит хруст позвоночника и чувствует ползучее приятное облегчение в шее. Чем ближе работа была к своему завершению, тем больше и больше смазанной она выходила, тем больше линий съезжало не в ту сторону, тем больше рвалась бумага. Случайный брошенный на зеркало взгляд даёт понять, что лист с чертежом теперь и сам выглядел таким же потрёпанным, как и Кавех.       Тот усмехается пробежавшей в голове мысли о «вложить в проект душу». Какой архитектор, такая и душа.       Он поднимает руку с карандашом, чтобы вывести новый штрих, но ту будто бы в секунду налили свинцом, и она падает обратно, едва не утаскивая Кавеха за собой. Глаза, почему-то, жжёт, но стоит их закрыть, — клонит в сон. Тело не слушается, совсем, стоило ему только на секунду отвлечься, и Кавех себя корит, — как теперь закончить к следующему дню? Нужно ещё столько всего успеть, и всё согласовать перед началом работ, а вдруг заказчик опять отклонит? Вдруг решит, что на бумаге ничего не понятно, или вовсе не так, как хотелось ему?       А Кавех, «будь так добр», снова переделает всё за одну ночь, жертвуя здоровьем?       Кулак сжимает побитый временем карандаш, — точно виноват Аль-Хайтам, ещё тогда, когда сбил весь ритм, вдохновение, и истратил нервов зря. Если бы не он, всё точно прошло бы гладко.       В горле ужасно сухо и каждый вдох вдруг даётся едва ли не с болью. Кавех тянется к давно, — ещё с утра, — забытому стакану с водой, но голова предательски кружится, архитектор едва ли не падает со стула, теряя равновесие, и неуклюже задевает банку со свежими чернилами, так заботливо оставленную им же на самом краю стола.       Чёрное пятно расползается по ковру методично и плавно, очерчивая каждую ворсинку, как если бы мрак ночи заполнял комнату. Вместе с этим, Кавех глубоко вздыхает, и с тем же улетучивается всё его упрямство.       Разум, как высказал бы Аль-Хайтам, наконец до него достучался. К ботинкам заговорчески подступают чернила.

***

      Кажется, единственным звуком, который раздался в доме за сегодняшний вечер, был скрип двери из комнаты Кавеха. О присутствии в доме кого-то ещё говорили только включенные лампы, да и те не были бы абсолютным доказательством, пока на диване не показался сам силуэт, с привычной книгой в руках.       То ли дело в звуконепроницаемых наушниках, то ли Аль-Хайтам специально даже не повернул головы на появившегося за спиной Кавеха, а скрипел тот полами достаточно громко. Архитектору даже пришлось постоять за дверью какое-то время и настроить себя на самодовольные замечания со стороны соседа, а теперь тот даже и говорить ему ничего не захотел?       О, что за подарок судьбы?       …       Нет, всё равно как-то не по себе.       — Знаешь, мне кажется, ещё чуть-чуть, и я прямо тут с ног свалюсь, — Кавех не поленился и прочистить горло, прежде чем говорить. — Не голова, а вата. А ещё я пальцы не чувствую. Вообще.       Он смотрит в зеркало побольше и тщетно пытается поправить волосы, — перо вовсе держалось на одном только добром слове и норовило выпасть. Как он довёл себя до такого? И всего-то за последнюю неделю?       — Поверить не могу, что Барнак правда заставил меня переделывать весь чертёж, — фыркает он, когда мысли слегка проясняются. — А хочешь знать, почему?       Кавех поворачивается к спинке дивана и всплескивает руками:       — Ему приснилось! Ему просто приснилось, как будет лучше!       Аль-Хайтам всё ещё читает свою тупую книгу и даже не смотрит на него.       Кавех опускает плечи и хмурится, подходя ближе.       — И дел у него, кажется, больше нет, кроме как меня донимать.       Ещё шаг, голос становится громче. Правда что ли, не слышит?       — И вообще он мог сам себе архитектором быть, раз такой умный!       Теперь Кавех стоит прямо позади него, и, может быть, последний и оглох в его отсутствие, но не заметить тень, закрывающую половину страницы, было физически невозможно.       — И вы двое чем-то похожи.       Он вздыхает, ставит локти на спинку дивана по бокам от Аль-Хайтама и, сдаваясь, кладёт руки на его плечи. Даже не дрогнул. Кажется, смотрит в одну страницу уже минуты две, читает что-то про Шваненриттеров и руинах Дахри, — вымотанные мозги едва разбирали, о чем там вообще идет речь.       — Эй, ты что, не слушаешь меня?       Кавех слабо тормошит его за плечо, и окончательно убеждается в этом молчаливом ответе.       — Ты обиделся?       Аль-Хайтам переворачивает страницу. Там неаккуратная, чёрно-белая картинка с руинным стражем, где дуло пушки направлено прямо на читателя, но на деле, скорее, на архитектора. Кавех вспоминает свой чертёж и хмурится ещё больше.       — Ладно… Ладно, может быть, мне правда стоит передохнуть, — с огромной неохотой слова едва покидают его горло, и то будто бы заболевает с новой силой. — Я сейчас мучал этот лист бумаги даже сильнее, чем он мучал меня.       Может быть, в любой другой день он был бы и счастлив, что от Аль-Хайтама и лишнего звука не услышишь, но сейчас что-то копошилось в груди так сильно, что прогрызло бы дыру, не сделай Кавех с этим что-нибудь. Что если он сейчас встанет и уйдёт, оставив Аль-Хайтама обижаться, то сделает шаг и упадёт замертво от остановки сердца.       — И вообще, на голодный желудок ничего толкового не получается. Всё не то и всё не так.       А может, его ударит молнией. А может, его повергнет увядание. И всё из-за одного только дурацкого секретаря, — боже правый, он невыносим.       — Хайтам. Ну перестань.       Нет ответа.       — Ты же даже не читаешь ничего.       Где-то за окном, посреди тишины, стрекочут вечерние птицы. Не достучишься. Приходится набрать побольше воздуха в лёгкие и собрать в кулак мужества.       — Есть у тебя сердце. Да, закопано где-то там, но… Есть же. Просто спрятано надежно, так бывает, — Кавех задумчиво водит пальцами по чужой поднимающейся от дыхания груди, очерчивая круг, и не без труда вытягивает из себя слова. По ощущениям, как жевать резину. — Наверное, это хорошо. В плане, не думаю, что это плохо.       Аль-Хайтам слегка опускает книгу, а Кавех безнадежно чувствует себя ещё более и более побежденным.       — Вообще-то, я с самого начала это и имел в виду, — напоследок добавляет архитектор в попытке вернуть себе хоть каплю правоты. — Владеть каким-никаким эгоизмом иногда бывает полезно. Иногда! Особенно тебе!       И, наконец, к несносному соседу возвращается слух. Он закрывает книгу с мягким хлопком, откидывает голову назад на спинку, и видят Архонты, как до невозможного много Кавеху приходится собрать терпения, лишь бы не треснуть прямо по глазам, лишь бы стереть этот самодовольный лисий взгляд. Вместо этого он стискивает челюсть, запускает пальцы в чужие мягкие волосы и цедит сквозь зубы:       — Доволен?       Аль-Хайтам забавно щурится.       — А ещё?       — Что?       Рука сама по себе плавно движется из стороны в сторону, — оказывается, так гладить кого-то по голове даже успокаивает.       — Мне кажется, ты хочешь сказать что-то ещё.       Кавех едва ли не рычит и сильно сдерживается, чтобы не вырвать клок серых волос, но вместо этого проводит другой рукой по шее.       — Хорошо! Ты был прав! — выкрикивает он на одном дыхании, так, чтобы Аль-Хайтам точно ничего не переспросил. — Я ошибался! Я не уйду далеко, если продолжу ставить работу выше себя.       И, конечно, некогда обиженный едва заметно улыбается, как хитрый, добившийся миски молока, кот.       — И я скажу, что чертёж окончательный, — архитектор снижает тон и выдыхает, невесомо смахивая прядь с чужого лица.       — И ты завтра готовишь ужин.       Позабыв о книге, Аль-Хайтам закрывает глаза и чуть ли не мурчит, поддаваясь ласкам. Может быть, оно и к лучшему, — так не видно, как беззвучно бранится Кавех всем, что только придёт на ум.       — Будь по-твоему, — недовольствует он вслух. — А ты поможешь свести те чернила, которые я только что щедро пролил на ковёр.       Рука Аль-Хайтама слегка дёргается.