любить.

      — не плачь, прошу, я тоже не вывожу, — просит чан, склоняясь над коленями феликса, чтобы своих глаз, уставших, готовых потушить слезами искру некогда возникшего спокойствия, не показывать.       чан привязался, и он чувствует свою слабость. чувствует, что не следовало бы всего себя отдавать, когда не просили. пусть всегда знал, что в вопросах такого рода надо быть осторожным донельзя и ступать миллиметровыми шагами, а тут сдержать порыва необдуманности не сумел. стыдно. стыдно, что окутал феликса собой полностью, а поинтересоваться, нужна ли тому эта отчаянная забота, забыл, если хотя бы думал об этом вообще.       признаний не было. и разговоров, настоящих, по душам, — не было тоже. убежденность в том, что алкоголь помогает в раскрепощении, но отсутствие смелости вперемешку с возможностью остаться наедине заставляли отступать каждый чертов раз, когда феликс смотрел прямо в глаза и улыбался по-особенному, только ему. кристофер бы потерялся в его пьяных, искрящихся глазах. и потерялся. в воспоминаниях о них. о взгляде, неловком и смазанном; о вкусе, горьком и, кажется, чуть более сладком, чем следовало бы; о касаниях, мимолетных и таких значимых для чана. хочется память перенести в реальность, разбавить деталями и жить в несбывшейся мечте, но невозможно. тяжело жить мыслями, и чану за это даже не перед собой совестно в первую очередь.       летом бы в австралию, домой. к солнцу, пляжу и серфингу, чтобы потом мороженое по дороге домой. и без забот, точно без них. а он сидит в студии, снова неудовлетворенный своей работой, уставший и скучающий по ощущению уюта. и если бы уют дарили ему обстановка, кофе или перекус далеко за полночь. уют исходит от феликса. феликс - огромное одеяло, мягкое и теплое, под ним от всего спрятаться возможно; он соткан из мечт, искренности и эмоций, чистых и будто бы неземных. чан вздыхает непривычно тяжело и громко, что ладонью рот закрывает от неожиданности. думает еще, почему же все внутри скопившееся наружу не вылезло и не освободило. почему? оболочка вот-вот по швам пойдет, если продолжить складывать и умещать, пихать и не знать предела.       номер кончики пальцев наизусть знают, поэтому очнуться получается, когда на том проводе говорить начинают. и, честно, лучше бы не получалось никогда.       — ты чего так поздно? — с неподдельной заботой спрашивает ликс, а чан различает слегка сбившееся дыхание и усталость не меньше его собственной.       — ты знаешь, зачем я звоню.       — тогда ты знаешь, где я.       — ты тоже знаешь, где я.       "по пути к тебе, и руки, жаль, не пустые, чтобы обнять крепче некуда". комната для практик, почти именуемая личной феликсовой, живет двадцать четыре на семь, если не двадцать пять на восемь, и впускает только избранных, когда внутри феликс. когда внутри еще и кристофер, то она запирается, а из горящих лампочек, если не считать точное количество, остается примерно четверть. все происходит на автомате, ни один из них не проговаривает ни единого действия у себя в голове, и это так странно. странно обоим, когда те взглядом сталкиваются, делая первый глоток вина прямо из горла.       — так по-бабски, — с широкой улыбкой жалуется феликс, но губами снова к горлышку, и глотает так, словно это вода.       — по-другому не получается, — разводит руками чан и сверлит взглядом его отражение в зеркале, потому что в упор на него самого смотреть неловко до судорог.       разговор контролю нетрезвого чана не поддается, а потому сводится к обсуждению чего-то абстрактного. он хочет начать что-то о физике, о бозонах хиггса и их значимости, как таковой отсутствующей, да блять хотя бы о альфа- и бета-распадах, но начинает про чувства и смотрит с надеждой, верит, что ликс это за шутку примет и продолжит нести чушь о реальности снов и его теории о проекциях параллельных вселенных.       но нет. феликс брови хмурит и задумывается серьезнее некуда, чтобы ответить после.       — никогда не понимал, каково это — любить просто так, — заключает он и поднимает взгляд на чана, который свою горькую усмешку прячет за рукавом толстовки, вытирая сладкое вино с губ.       — это как я тебя.       феликс — ребенок, неразобравшийся ни в чем абсолютно, не понимающий, почему они с чаном после не пересекаются неделями, но встреч не ищет, потому что страшно. неизвестности страшно. и потому даже слезы по недостающей поддержке впитывать обратно приходиться. чан растворился в работе, которую самовольно увеличивает в геометрической прогрессии, чтобы голова забита была другим. но срывается. хочется поговорить.       он включает мелодию, которую написал, думая о нем, пытается себя в кучу собрать и смотрит в камеру телефона, будто в глаза. чан губы искусал все, а к сути так и не подошел, а музыка все не заканчивается, не давая поводу ему все это свернуть к черту, забросить идею.       — я сейчас слушаю этот бит, уже сколько прошло, а он нихуя не заканчивается. еще две минуты. о чем мне разговаривать с самим собой две минуты? — делает паузу, выдыхает. — о чем мне разговаривать с самим собой еще две минуты?..       он берет телефон с ипровизированной подставки и удаляет все записанное. кинуть бы еще его об стенку, а себя — в окно, и чтобы окончательно, чтобы без капельниц и восстановления. но и эту идею забросить только — единственный вариант. кристофер на спинку стула откидывается, пальцы в руки запускает, желая выдрать клочки гнетущего, жмурит глаза и проклинает свое существование, но больше — возникновение этих глупых чувств.       "каково это — любить просто так". это когда улыбка на лице растягивается до больных щек только потому, что у него получилось что-то. неважно, что: будь то правильно произнесенное незнакомое еще слово или сложное движение в танце, уложить волосы с первого раза и идеально или вкусно приготовить что-то. это когда трепет по всему телу крупной дрожью от объятий и едва ощущаемых на коже касаний, полных, как мечтается чану, нежности и ласки. это когда "даже дуракам известно, что ты — лучшее, что было в моей жизни", а образ в голове из раза в раз один и тот же. это когда нет цели присвоить и почувствовать, что теперь он тебе единственному принадлежит, это иметь цель сделать как можно более счастливым, несмотря на мелочи. это взлетать высоко, чтобы с гордостью рухнуть к его ногам. и это уже больше походит на одержимость, но кристофер умеет проводить границы в ненужных местах. и как хорошо, что все в мире произойдет просто так. так же просто. без всяких на то причин.       выйти из духоты придуманного сценария гибели адекватности происходящего значит выйти хотя бы из студии, выключив всю аппаратуру, чтобы тишина — звоном в ушах. он поднимается с места и покидает комнату, пока еще силы есть. молится ни то богам, ни то еще кому, чтобы не встретить никого из знакомых, иначе объясняться за красные глаза придется аллергией на свет экрана. идет по опустевшему зданию, проходит мимо той самой, феликсовой, а там свет горит и coldplay играет, и у кристофера сомнений не остается, кто там и что там. только заперто.       — эй, ликс, — кричать нет необходимости, потому что песня играет максимально тихо, что различить слова едва удается, оттого чан аккуратен. — ну же, ты ведь не хочешь оставаться один. оставаться один в этой комнате.       перед ним — феликс, вымотанный и расстроенный, и в этом чан винит только себя. в объятия сгрести не позволяет нечто очень острое, словно тысячи игл. а еще чан обещал всегда оставаться сильным, поэтому стоит сейчас, недоулыбку тянет и ладонь опускает на его плечо, борясь с желанием сжать покрепче.       — тебе ведь больно? — поднимает голову феликс, тянет за собой чана в глубь комнаты, дверь закрыв. — я не слепой, и вижу, поверь.       тишина, тяжелая и неприятная, повисла над ними грозовой тучей. и, ах если бы, эта туча была пропитана атмосферой летней и теплой тоски со звуками кожи о кожу и волос о подушку, пока за окном такая комфортная для слов, что не сказать, гроза с молниями. чан не готов себя наружу выворачивать снова, начиная заново твердить, что все в порядке, а то, что не удалось, пройдет, как кошмары в детстве. только кошмары имеют свойство возвращаться, если импульс к затухшей лампочке подать. а феликс просто не знает, что еще сказать. в нем чувство прохладной слабой любви тлеет, а чану бы и в этом пепле хотелось покой обрести.       падать на пол — одновременно, терять остатки сил — вместе.       — не плачь, прошу, я тоже не вывожу, — просит чан, склоняясь над коленями феликса, чтобы своих глаз, уставших, готовых потушить слезами искру некогда возникшего спокойствия, не показывать.       — мы ведь ничего не узнаем, если не попробуем.