Пёсик

      Вздох, а после тихий смешок. Тонкие пальцы крепко сжимают тёмные волосы у корней, фиксируя в нужной позиции. Курсед жадно хватает ртом воздух, ловя на себе насмешливый взгляд Серёжи, что не прекращал держать его за волосы. Горячие губы вновь проходятся по внутренней стороне бедра, оставляя алые метки. Резкий хлопок и щеку Курседа обжигает хлёсткая пощёчина. Перед глазами всё плывёт, но он не думает о мимолётной боли, слезящимся взором пожирая стройное тело парня. Акума кривит алые губы в отвращении, оттягивая от себя Курседа, точно нерадивого щенка. Впрочем, кем он и являлся.       — Я вроде бы не давал тебе разрешение метить мои бёдра или ты настолько непослушная псина, которая не в силах выполнить нечто столь элементарное? — хмыкает, шире разводя ноги, с садиским восхищением наблюдая за животным голодом, что клубился в чужих зрачках.       Очередная пощёчина и Курсед даже не пытается сдержать блаженного стона, подливая масла в огонь. В ушах стоит белый шум, тело ватное, но глаза не могут оторваться хоть на миг от созерцания столь желанного тела, только Акума не говорил, что всё будет так просто. Тот любил играть с огнём, не боясь обжечься. Оказываясь в стенах спальни, грани всегда стирались. Маски сбрасывались, обнажая всё, что таилось за семью печатями. Курсед скулит, прикусывая нижнюю губу, ластясь щекой к чужим бёдрам, точно выпрашивая очередное прикосновение, даже если это пощёчина. Тяжело дышит, лихорадочно скользя кончиком языка по собственным губам. Блять, ещё пару таких пощёчин и он точно кончит раньше положенного. Когда это произошло в прошлый раз, то Акума ещё долго глумился над ним, с презрением водя стопой по чувствительному члену.       — Знаешь, ты меня сейчас очень сильно расстраиваешь… Видимо, все предыдущие разы не научили тебя ничему, — Серёжа недовольно цокает языком, а после резким движением притягивает к себе за волосы Курседа, наблюдая в чужих зрачках ни капли вины, а лишь чистейшее вожделение. Боже, он неисправим.       От этих слов тот лишь сильнее жмётся ближе, осторожно касаясь губами манящих бёдер, словно прося прощения. Акума смотрит на того скептически, но всё же позволяет касаться себя, ослабляя хватку на чужих волосах. Курсед благодарно улыбается, растворяясь в мягкости бледных бёдер. Боже, они точно шёлк. Оставляет кроткие поцелуи на внутренней стороне, а после лижет языком, собирая на кончике аромат геля для душа и пота. Член болезненно пульсирует, а капелька смазки медленно спекает по стволу, образуя на полу лужицу.       — Какое же ты животное, опять испачкал пол, — Акума одёргивает ногу и давит на пульсирующую головку пальцами ног. Грубо сжимает, ощущая влагу на коже, а после кривит губы. Делает ещё пару неаккуратных движений ступнёй, но моментально всё прекращает, когда замечает, как Курсед всё больше наглеет, готовься вот-вот кончить. — Не так быстро, пёсик. Я смотрю, что слишком тебя разбаловал. Может тебе стоит напомнить, что бывает за непослушание?       Тот тяжело сглатывает, мотая головой, буквально находясь на грани между здравым рассудком и приятной негой, что разливается патокой по всему телу. Отсутствие возможности самому прикоснуться к парню и получить удовольствие ломает пополам, заставляя буквально сходить с ума. Каждая пощёчина, каждое грязное слово и оскорбление делают его таким слабым. Мозг едва ли не превращается в кашу.       — Блять, умоляю, — шелестит Курсед, дрожа всем телом, когда прикосновения прекращаются, а он как ручной пёс сидит смирно на коленях, ожидая дальнейших команд.       В уголках карих глаз скапливаются кристаллики слёз, а жалобные стоны так и просятся наружу. Он бы всё отдал за одно малейшее касание. Хочется хоть какого-то продолжения, даже если это будут очередные грубые слова и хлёсткие удары по щекам. Поднимает голову, встречаясь глазами с язвительным взглядом парня напротив, которого явно забавит такое положение дел. Он пользуется по полной данной ему властью, играя грязно.       — Ты такой нуждающийся и жалкий, что я так уж и быть дам тебе небольшую награду. Надеюсь, ты ещё не забыл, как пользоваться собственным языком.       Глаза Курседа тут же загораются, стоит Акуме опустить его спиной на постель, а самому перекинуть колени через его голову. Жадно скользит голодным взглядом по нежной коже, делая глубокий вздох, заостряя своё внимание на влажном колечке мышц, что так привлекательно сжималось. Хочет поскорее приступить к делу, но даже в такой момент Акума не упускает возможность подразнить его и без того потерянное самообладание. Не опускается до конца, плавно двигает тазом из стороны в сторону, прекрасно зная, какая реакция последует на такие манипуляции. Слышится тяжёлый вздох, а после крепкие ладони резко ложатся на тазобедренные кости, одним движением опуская парня на себя. Серёжа заходится в громком стоне, зажмуривая веки. Хочет прикрикнуть за своевольность, но слова теряются в водовороте умелых и жадных ласк.       — Блять, вот так… Да, ты знаешь как мне нравится, — хрипит Акума, едва ли не катаясь на чужом лице, но Курседа видимо всё более чем устраивало.       Язык парня двигается быстро и неумолимо, пуская много слюней, моментами целуя колечко мышц, замечая, как-то очаровательно покраснело из-за большого трения. На миг ухмыляется, а после с ещё большим рвением ласкает её, издавая причмокивающие звуки. Боже, если бы ему только позволили, он бы оставался здесь каждый миг своей жизни, поедая эту прекрасную задницу. Осторожно проскальзывает кончиком языка, растягивая мышцы, слыша очередную порция матов смешанную со стонами. Надавливает ладонями на таз парня сильнее, заставляя опустится ещё ниже. Блять, ему так мало.       — Какая же ты голодная псина… Нравится лизать мне задницу? — ехидно спрашивает Серёжа, а после теряется в гортанном стоне, стоит только языку начать совершать поступательные движения. Кусред буквально трахал его своим языком, заставляя ловить ртом столь нужный сейчас воздух.       Акума роняет стон за стоном, утопая в истинном блаженстве, ослабляя кандалы власти, давая Курседу свободу действий и тот явно не намерен терять время, желая получить за свои действия как можно больше похвалы. Серёжа бы хотел умилиться такому рвению, но только может, что отчаянно всхлипывать, чувствуя, как язык всё больше и больше заполняет его. Чёрт, внутри так много ощущений, что голова идёт кругом.       — Блять, да, вот так… Ах, я скоро…       Курсед едва ли слышит слова парня, полностью отдаваясь ласке, но чувствует как колечко мышц жалобно сжимается на нём, говоря всё без слов. Хмыкает, наращивая темп, жадно сжимая ладонями полушария ягодиц Серёжи, наверняка оставляя там явно заметные синяки. Запах, мягкость кожи и чужой голос пьянит не хуже, чем самое дорогостоящее вино, снося окончательно тормоза.       — Вот так, да, хороший мальчик… Я почти… — глаза парня закатываются, а из горла рвётся громкий стон наслаждения.       Он нуждающееся цепляется за спинку кровати, приподнимаясь с горячего языка, видя перед глазами мерцающие огоньки. Чёрт, это было слишком хорошо. Переводит взгляд на Курседа, что с блаженной улыбкой прослеживал, как жемчужные капли спермы красиво скользят по белоснежным бёдрам, так и маня слизать их кончиком языка.       Серёжа устало опускается рядом на постель, принимая сидячее положение. Хмыкает, замечая, что член Курседа всё ещё крепко стоит, а алая головка обильно истекает смазкой. Переводит дыхание, а после тянется рукой за цепью на кожаном ошейнике, что всё это время украшал чужую шею. Курсед малость удивлённо смотрит на парня, когда тот плавно и чуть дрожа усаживается ему на бёдра, пачкая спермой кожу. Невольно обхватывает того руками, словно боясь, что тот передумает, но тяжело сглатывает, наблюдая дьявольскую ухмылку своего парня.       — Возможно, мне иногда стоит быть к тебе более благосклонным? Не думаешь? Ох, ты ведь так хорошо постарался для меня, — Акума склоняется над пунцовым лицом Курседа, соприкасаясь лбами.       Изо рта вырывается гортанный стон, стоит только Серёже плавно сантиметр за сантиметром опуститься на его член. Было слишком влажно и жарко. Перед глазами всё невольно поплыло.       — Хороший пёсик, — целует в шею, зализывая ещё прошлые укусы. — Постарайся не отключиться, ведь я собираюсь доставить тебе море удовольствия.       Курсед и не сомневался в этом, предвкушая долгую ночь.