холст. мысли

зима неспешно намешивал гуашь на каком-то огрызке бумаги — палитры у него не было, да и кисточек нормальных тоже — одна совсем осыпавшаяся с парой тонюсеньких волосин, вторая страшно лохматая и заляпанная так, что хрен отмоешь уже; даже с красок он, прежде чем пользоваться, скурпулезно счищал плесневую пленочку. и хоть пальцем рисуй, да кровью. но его это ни сколько не останавливало, потому что настроен был решительно, и гуашью рисовал он редко — в основном углем и карандашами —, по случаю. и это был тот самый случай. не отмеченный никак в календаре — обычный четверг, но настроение у этого четверга было особенное. солнце рассветное ложилось пятнами на стены, цветастый ковер и плотный холщевый холст. из всего он тут самый дорогой и почти что новый. зиме даже не пришлось замазывать какую-то старую работу — он писал по чистому, девственному, и это придавало какой-то свой флер. вахит с детства рисовать любил и был близок к искусству — спасибо бабушке, которая вечно таскала внука по всяким музеям и выставкам, окультуривала как могла —, хотел в художку даже записаться, только за нее платить надо, а в семье с деньгами туго было всегда. вот и стал живописцем-самоучкой. сначала расстраивался очень, что приходится часами сидеть в библиотеках с «искусством рисунка» без возможности попросить совета и профессиональной оценки; а потом понял, что у него есть то, чего нет у учеников художественных школ — свобода. ему никогда не приходилось рисовать эти пресловутые кубики-шарики, глупую башку давида и пытаться заставить яблоки на натюрморте дышать. он творил по наитию и только то, что хотел, и когда хотел. от этого рисование не превращалось в рутину и приносило удовольствие и умиротворение, которого не хватало в жизни. годы шли — зима рисовал. больше всего ему нравились портреты, изображать людей такими, какие они есть — живыми, с искрами в глазах и эмоциями на таких разных лицах. поначалу он писал знакомых, семью и всех, кто казался ему хоть крупицу интересным. а потом, между шестнадцатью и семнадцатью, с ним случился валера, и в зиме как-будто все вверх тормашками перевернулось. турбо одним своим видом вызывал непередаваемый восторг — прямо как те картины рубенса в галерее, только живой, настоящий, теплый. зима тихо восхищался, смотря на валеру, и всего его существо бурлило и пузырилось внутри; он краснел, бледнел и старался как можно крепче держать карандаш в подрагивающих пальцах. вахит рисовал валеру при любом удобном случае, когда тот сидел более менее спокойно — в поезде, в подвале, когда тот кемарил на диване. рисовал на той бумаге, которая под руку попадалась, а потом специально даже блокнотик купил маленький, размером с ладонь; и посвящен он был целиком и полностью одному валере. однажды турбо заметил, как стремно зима на него пялится и чиркает что-то, согнувшись в три погибели. он аккуратно забрал блокнот, внимательно рассмотрел себя на бумаге, хмыкнул и констатировал: «красивый слишком какой-то» а по глазам счастливо блестящим было видно, что ему понравилось. позже валера даже согласился позировать для очередной работы. специально время подгадал, когда в качалке никого и долго вертелся по подвалу в поиске лучшего места. по итогу остановиться решил на диване — развалился вальяжно, как куртизанка какая-нибудь, а в воздух тут же поднялись столпами пылинки. зима тогда сидел дольше обычного над пустым листком и не знал даже, с чего начинать. валера перед ним был такой доступный, он мог смотреть на него без стеснения, мог даже попросить поменять позу или повернуть голову — это казалось чем-то немыслемым и где-то под ребрами неумолимо гудело. турбо держался стойко сколько мог, но уже минут через двадцать весь изъерзался и прохрустел, кажется, всеми позвонками. в конце концов он не выдержал и свинтил, и, мол, хуйня это какая-то — часами вот так сидеть; и взгляд у зимы пристальный слишком, как-будто сожрать хочет, и душно, и тесно — ни вздохнуть ни пернуть. они вместе вывалились из подвала на темную улицу, небо ночное как-будто прохудилось и давило своей всеобъемлющей пустотой. но на душе спокойно было. валера шел рядышком по узкому тротуару, то и дело хватая зиму за рукав дубленки, чтобы не поскользнуться на талом льду и грязи; говорил что-то без продыху и смех его резал звонко густой весенний воздух. придя домой, вахит долго рассматривал нарисованный в подвале набросок и все-таки решил его не доделывать — положил в шкаф под стопку книг к остальным своим работам —, как память об этом дне. зима улыбнулся мимолетно воспоминаниям и принялся закрашивать холст одним коричневым тоном — сначала распушенной кистью, но процесс шел так муторно медленно, что зима стал тупо макать пальцы в жидкую гуашь и размазывать по полотну, пока ею не было покрыто все. вытер мокрые в краске руки об спортивки и, смешав оттенок темнее, намечает черты лица. зиме обычно трудно даются портреты по памяти — в голове просто не укладывается единый образ, все было как-будто по частям — вот глаза, уши, нос и рот, а вместе непонятное мутное пятно. с турбо такой проблемы не возникает, то ли потому что зима его слишком часто рисует, то ли потому что они большую часть времени проводят вместе и валера врос уже где-то на подкорке сознания. перед глазами как-будто само собой появляется его лицо, словно он сидит прямо тут, в богом забытой сталинке и смотрит внимательно своими глазами-полями. а у него они, к слову, безумно красивые — зима рисует их в первую очередь —, распахнутые и выразительные. вахиту нравится ловить на себе их взгляд и иногда, незаметно, по случайному обычаю касаться мизинцами валериных и замирать так, как-будто время встало. ни то чтобы он никогда не трогал валеру — наоборот даже, турбо сам к нему тянется вечно, но смысл в касаниях этих другой. в тех — больше теплоты и трепета, вложенных в посыл. в моменте даже казалось, что турбо осторожно цепляется мизинцем в ответ, словно мириться. и руки у него всегда теплые и немного влажные. зима думает, что было бы очень удобно, будь валера левшой — если они станут держаться за руки, то у каждого ведущая рука останется свободна. было бы очень удобно, будь валера девушкой — они бы могли танцевать медляки на дискотеках и зима провожал бы турбо до подъезда, и целовал бы долго-долго под козырьком, разглядывая потом опухшие губы в свете фонаря. он бы мог таскать цветы с ближайшей клумбы и ириски мешочками без повода, петь под окнами и скрываться за углом после гневных криков из соседних окон; мог бы перебирать буйные каштановые кудри пальцами, даже зарыться в них носом и вдохнуть запах валерин. вообще, он не знает как валера пахнет, но ему кажется, что хвоей и табаком, может немного мылом хозяйственным. а пока валера, к сожалению, мужчина. вселенная с этим явно что-то напутала, и нет в мире этом справедливости. и бога тоже нет. и зима аккуратно вырисовывает эти смешные завитки на холсте, согнувшись над столом. спина затекла и ныла еще полчаса назад; и неплохо было бы купить мольберт или хотя бы закрепить где-нибудь полотно вертикально, но зима слишком увлечен, чтобы думать об этом. конечно, пока в голове валера держит его за руку, остальные мысли кажутся лишними и совершенно неважными. вахит отходит подальше и оценивающе смотрит на получившейся подмалевок с некоторыми мелкими деталями. на самом деле, задумка его простая как два пальца об асфальт — портрет валеры на однотонном фоне; главное чтобы цвета были теплые (радостные), зима их с нежностью ассоциирует и валерой, хоть он под это понятие не подходит совсем. турбо вообще по натуре своей холерик, неугомонный весь такой, как волчок крутится и за бока цапает. зима как полная противоположность, и по сути они общаться даже не должны, но необъянимо друг к другу тянет. и вахит не сопротивляется особо, позволяет душе своей раздетой растворятся в чувствах противоречивых, предварительно уверяя себя, что это вовсе не то, чем кажется; обещание себе дает обязательно сделать с этим что-нибудь. что-нибудь, но не сейчас — трудно слишком. трудно разговаривать, трудно в обществе находится, все трудно. а рисовать легче, особенно когда рука уже набита малевать на бумаге мягкие черты лица и маленькие точечки белилами в зрачках. легче все слова свои вложить в рисунок, чем сказать вслух — это может быть чревато, а картина, она несет в себе смысл, зачастую понятный лишь автору. хотя, много ли вариантов есть у огромного количества портретов одной и той же персоны? зима старается об этом не думать и продолжает тушевать розоватый румянец на яблочках щек к носу, как от морозца. на самом деле, так и вправду легче — просто плыть по течению и пытаться не задумываться, отчего там под свитером сердце колотится и как с этим связан валера. оно просто есть. жить, обманывая себя — единственный выход, ведь решения проблемы как такого не существует, так что самый оптимальный вариант просто ее не признавать и делать вид, что все хорошо. быть честным только ночью, лежа под тонким пододеяльником и комкая простыни; быть честным с холстом, аккуратными мазками заканчивая очередной портрет. зима любовно делает последние штрихи тонкой кистью, долго любуется получившейся картиной — валера на ней выглядит так невинно и прекрасно, как какой-нибудь ангел-серафим, ей-богу, хоть в церковь относи. солнце за заляпанным окном давно высоко в небе, смотрит насмешливо сквозь густую дымку облаков, а зима уставшими глазами в ответ. он не курил и не ел ничего со вчерашнего вечера, и казалось, что живот уже прилип к позвоночнику, а губы друг к другу, слились с языком и глоткой в единый сухой монолит. вахит наконец выпрямляется и еще минут пять смотрит на детище свое, которое по праву может называться самым лучшим. он горд собой, но одновременно с этим пропадает тот творческий азарт, что был с утра. жаль только, что показать никому картину не получится — не поймут, даже сам валера не поймет и зима, если честно, тоже не совсем понимает. вздыхает и открывает форточку — все краской этой говенной провоняло, скоро черти к нему придут от этих паров ядовитых и будут в котлах кипящих топить. на конфорке визжит старый чайник. зима визжит тоже, но куда-то внутрь себя. он привык, на самом деле, вот так вот. и единственное, что его выдавает — это слишком сильно сомкнутые челюсти и подрагивающая под столом коленка. заваривает себе чай ровно до того темного колечка, которое с годами откуда-то взялось на стенках кружки; пьет и кипяток горячий обжигает больно глотку, льется ощутимо вниз, разлепляя пищевод. курить даже не хочется уже. чаем давится и тишиной этой траурной, резко нахлынувшей меланхолией. зима в турбо нашел отраду свою, с ним как-будто все вокруг обретало смысл и хотел жить, творить, любить. он стал что-то вроде музы для художника, хоть и слово это м у з а зима очень не хотел говорить по отношению к турбо. слишком уж оно громкое, муза для зимы — девушка в первую очередь, прекрасная, к ногам которой хочется не только картины бесчисленные положить, но и весь мир. в целом, вахит готов это сделать и для валеры (только для валеры), но он мужчина. и это истязаяет душу, протыкает ее раскаленными прутьями и ломает кости. зима влюблен в валеру как алкоголик, как наркоман или любой другой зависимый человек, который эту самую зависимость старательно отрицает; но все равно стабильно по пятницам идет и гасит чарку за чаркой, или дома на пыльной кровати в полумраке ищет вену. но это все так, временно. зима влюблен по принципу "смотри, но не трогай" — он ненавязчиво, издалека засматривается на мягкие, поблескивающие свету скулы; на разбитые, но не потерявшие своей привлекательности губы — как там говорят? шрамы украшают мужчин. происходит это все по большей части неосознанно, он просто цепляется взглядом и глаза его липнут сами собой. зима смотрит, рисует, но не больше. если позволит себе лишнего — умрет. сначала как личность: для себя, общества и валеры, а потом и вовсе в петлю полезет. турбо еще как-будто специально дразниться — руки трогает, обнимает крепче и дольше положенного, стоит близко слишком, мол, давай зим, сделай это, а потом я втащу тебе и харкну на кроссовки. зима влюблен, но признаться в этом смерти подобно. когда краска высохнет, он первым делом запихнет холст в дальний и темный угол шкафа — как самый большой скелет.