Потрясающий Человек-Паук

. .

Позже…

Герои уже покинули здание. Полиция зачищала территорию, заложников увозили в скорой. Здание было опустошено, люди эвакуированы. Остались лишь остатки битвы: сломанные плиты, следы от взрывов и паутина, покрывающая стены. В воздухе всё ещё пахло озоном после той громовой вспышки которую устроил Человек-Паук. Старатель стоял на крыше банка, скрестив руки и молча вглядываясь в город в раздумьях. Пламя давно угасло, оставив лишь тёплое дыхание на его щеке. Только лицо, залитое отблесками красных маяков, оставалось недвижимым. Позади него раздались шаги. — Он ушёл, — спокойно сказал Айзава, становясь рядом, — Как и ожидалось. — Я мог бы остановить его, — почти беззвучно ответил Тодороки. — Один рывок… или одна вспышка — и я бы его задержал. Но не сделал этого. — Никто не сделал, — твёрдо ответил Айзава. — Потому что никто не захотел. Не после твоей речи. Старатель кивнул. Медленно. Без эмоций. Но внутри бушевал ураган. — Этот парень… он спас их. Он вошёл туда, когда мы ещё сомневались. Он не думал. Не рассчитывал шансы. Просто сделал то, что нужно. — И выжил, — добавил Айзава, — чудом. Или из-за расчёта. Или и того, и другого. Но теперь… — …теперь на него начнётся настоящая охота, — завершил Старатель. Между двумя героями повисла тишина прежде её прервал Айзава. — Ты же уже понимаешь, во что парень влип? — спросил он тихо, но с той тяжестью в голосе, которую испытывают только учителя, знающие цену незащищённого юного идеалиста в жестоком мире. Старатель сжал кулаки. Его взгляд остановился на автозаке, где силовики вели связанных Громил. Он задержался на Монтане. Тот сидел, опущенный, с наручникам на руках и паутиной на лице. Но даже так… Старатель ясно помнил его ухмылку. Смех. Выстрел в подростка. Выстрелить в ребёнка… а потом смеяться над его трупом. Ему не нужно было представлять на месте Паука своего сына — это случилось автоматически. Он того же возраста, что и Шото. Такой же рост. Такая же ярость в глазах, когда дело касается невинных. И он уже жертвует собой ради других. Один. Без прикрытия. Против мира. — Кингпин, — прошептал Старатель. Слово упало в тишину, как удар молота. Не как вопрос. Не как угроза. Как факт. Как осознание масштаба. Айзава кивнул. — Ты пытался с ним поговорить? — Да, — коротко ответил Сотриголова. — Хороший парень. Любит отпускать шуточки. Сильное чувство справедливости. Очень упрямый… В чём-то напоминает тебя. Старатель хмыкнул. Глухо, почти с усмешкой, в которой пряталась тень горечи. — Полиция знает, кто он? — Пока нет, — честно признался Айзава. — Но он не просто линчеватель. Он не охотится ради славы или мести. У него другая мотивация. Я «поспрашивал» некоторых людей… Он активно ищет информацию о двух вещах. — О каких? — Старатель медленно повернулся, пристально глядя на Айзаву. — О происхождении высокотехнологичного оружия на улицах… и о якудза. — Про первое я в курсе, — пробормотал Старатель, сжав челюсть. — Пару раз задерживал мерзавцев с таким снаряжением. Мы пытались его разобрать — без толку. Мои аналитики говорят, что уровень технологий как минимум соответствует I-Острову. Может, даже превосходит. — То же самое, — кивнул Айзава. — Похоже, тот, кто это делает, либо имеет прямой доступ к передовым технологиям… либо обладает причудой, способной создавать всё это с нуля. Старатель нахмурился, вспоминая доклады: — Возможно. Сплав, который мы обнаружили, имеет уникальную структуру. По словам исследователей, это металл с памятью. Но не обычный — слишком стабилен, слишком «умный». Кроме того… внутри каждого устройства была записывающая капсула. Она передавала данные на некий защищённый сервер. А потом — короткое замыкание. Полное уничтожение. Айзава нахмурился: — Что ты хочешь этим сказать? — Думаю, оружие продают не ради денег, — произнёс Старатель глухо. — Его тестируют. Используют в реальных условиях. А все собранные данные… — …можно использовать, чтобы выработать стратегию против героев, — закончил Айзава, глаза расширились. Он понял. Старатель кивнул: — Такие данные — золото. Их можно продать… или использовать самому. — Думаешь, что-то готовится? — У меня… нехорошее предчувствие, — мрачно сказал Старатель, а потом перевёл тему: — Что насчёт якудза? — Про них Паук расспрашивал больше всего. Особенно… о ребёнке. Судя по всему, якудза кого-то ищет. Мелкую девочку. — Девочка из Roxxon Plaza… — Энджи понял сразу. Его голос стал жёстче. — Он спас её от них. — И теперь пытается найти тех, кто за ней охотится, чтобы арестовать… — …или отомстить, — хрипло закончил за него Старатель. Айзава кивнул: — Это его личный крестовый поход. — Глупо, — буркнул Тодороки. — Он мог бы просто обратиться к нам. Или в полицию. — Возможно, он чувствует за неё личную ответственность. А может… не доверяет системе. Но это ничего не меняет. Он влип. По уши. И теперь, после сегодняшнего, комиссия будет за ним охотиться. Попытаются загнать на реабилитацию мстителей. — И если его личность всплывёт в их базе, то она станет доступна и Кингпину. А этого допустить нельзя. Надо его защитить. Айзава посмотрел на Старателя в упор и спокойно сказал: — Говоришь, как отец, переживающий за своего ребёнка. Слова прозвучали просто. Но ударили как ток. Энджи резко отвёл взгляд. Его лицо стало каменным. Он не мог считать себя отцом. Не после того, как потерял жену. Не после того, как довёл одного сына до смерти, а второго — до ненависти. Между ним и Шото всё ещё была пропасть. Лёд, который он не мог растопить. Если бы не Фуюми… если бы не её забота, он, возможно, давно бы спился окончательно. — Я не был хорошим отцом. Я хотел, чтобы мои дети стали великими. А стал… чудовищем. — Он сжал руки, перчатки скрипели от напряжения. — А этот мальчишка… он напоминает мне того, кем я сам хотел стать, когда был молод. Не ради славы. Не ради титула. Ради людей. Тишина. — Думаешь, он исправим? — спросил Айзава. — Закон всё ещё против него. Старатель наконец оторвал взгляд от ночи. — А кто сказал, что я хочу его «исправлять»? — спросил он, глядя в глаза Сотриголовы. — Я хочу, чтобы он выжил. А для этого… нам придётся разработать стратегию и защиту. И заручиться помощью кое-кого. Айзава слегка ухмыльнулся за своим шарфом. Он понял. И это его устраивало. Старатель сделал шаг к краю. Его голос стал решительным. — Надо найти его, Сотриголова, — сказал Старатель, не отводя взгляда от горизонта. Его голос звучал глухо, почти сдавленно. — Не для отчёта. Не для допроса. Просто… чтобы помочь. Айзава слегка наклонил голову. Он уже знал, куда ведёт этот разговор, но всё равно слушал. Иногда человек должен проговорить боль, чтобы по-настоящему её отпустить. — У нас полно тех, кто следит за нарушениями. Но слишком мало тех, кто видит за ними людей, — продолжил Старатель. — Парень вышел на тропу войны. Один. Без подготовки. Без тыла. Только с верой, что кто-то нуждается в нём. И знаешь, что страшнее всего? Что у него получается. Он делает то, что должны делать мы. Он не прав по букве закона… но по духу — он герой. Сотриголова прикрыл глаза на секунду. Каждое слово било точно в цель. Он и сам видел — в этом подростке было что-то особенное. Не глянцевая отвага, не театральный пафос. А настоящая решимость. — Он заслуживает шанса, — добавил Старатель тише. — Мы должны показать ему, что он не один. Что путь, который он выбрал, хоть и тернистый, но не ведёт в пропасть. Айзава кивнул. — Ты хочешь, чтобы я дал ему выбор, — спокойно сказал он. — Не как герой. Не как охотник. А как человек. — Именно, — прошептал Старатель, стоя в лучах заходящего солнца, — Потому что если мы этого не сделаем… кто тогда мы такие? Айзава долго молчал, глядя на спину Старателя. Потом, чуть приглушённо, словно опасаясь, что слова прозвучат слишком громко в этой уязвимой тишине, сказал: — Ты лучше, чем ты сам думаешь, Старатель. Тодороки не сразу ответил. Его лицо оставалось неподвижным, но что-то внутри дрогнуло. Он медленно выдохнул сквозь сжатые зубы, а потом, чуть опустив голову, произнёс: — Я просто… пытаюсь не стать снова чудовищем. На секунду между ними снова воцарилась тишина. Тяжёлая, но уже не такая безнадёжная. И прежде чем Айзава успел что-то сказать в ответ, пламя вспыхнуло у ног Старателя. Оно не обжигало — только окутывало, словно защитный кокон. Когда оно рассеялось, Энджи уже исчез в воздухе, унося с собой груз вины… и зарождающуюся надежду. Айзава остался на крыше один. Но на этот раз — с решением в сердце. Он знал, что делать. . .

Ооооо

. .

Токио. Башня Фиска.

Ночь.

Огни ночного города мерцают сквозь панорамные окна кабинета Уилсона Фиска когда помещении утопает в полумраке. На широком телевизоре была показан репортаж Уитни Ченг с места происшествия у банка Credit Onosis Union». *Сегодня в Мустафу произошёл один из самых напряжённых и опасных инцидентов последних месяцев. В 15:42 по местному времени пятеро вооружённых преступников — трое из которых были зарегистрированными злодеями, известными в криминальных кругах как «Громилы» — захватили здание банка, взяв 14 заложников. Двое их подручных заняли позиции на крыше и держали людей под прицелом, препятствуя любому вмешательству. Ситуация резко обострилась, когда один из заложников — восьмилетний мальчик — оказался с привязанным к телу самодельным взрывным устройством. Преступники потребовали прибытия Человека-Паука. В противном случае они пригрозили подорвать всех находящихся внутри. На месте оперативно развернулась блокада: прибыла полиция, а также герои из местных агентств, включая Старателя и троих помощников. Однако попытка штурма могла обернуться трагедией — любое неверное движение угрожало жизням невинных. Ситуация казалась безвыходной, пока вдруг из здания не начали выбегать заложники. Изнутри доносились выстрелы, звуки борьбы и — по словам очевидцев — грохот, напоминавший удар молнии. Позже стало известно: Человек-Паук незаметно обезвредил двух снайперов на крыше, а затем проник внутрь. Записи с камер, предоставленные полицией, показывают, как линчеватель молниеносно обезвредил двух из трёх главарей — Реймонда Блоха (Бык) и Дэниела Брито (Красавчик Дэн), позволив большинству заложников сбежать. По словам экспертов, бой был неравным: Паук был в меньшинстве, и его противники имели численное и силовое преимущество. Но применённый им боевой приём —предположительно основанный на комбинации тактильных сенсоров и высокой нейрореактивности — моментально вывел из строя Реймонда Блоха, известного как Бык, и Дэниела Брито, прозванного Красавчиком Дэном. Однако всё едва не закончилось трагедией. Последний из троицы, Джексон Брайс, известный как Монтана, пережил атаку. Он схватил заложницу и ребёнка с поясом смертника, обвив их специальным хлыстом, способным убить мгновенно. Ни герои, ни спецназ не могли вмешаться. Брайс не требовал денег или бегства. Он хотел только одного — жизни Человека-Паука. Тот должен был подойти и позволить себя убить. И он согласился. Перед тем как показать фрагмент видеозаписи, сделанной в банке, мы обязаны предупредить: в кадре содержатся сцены, которые могут шокировать. Просим убрать детей от экранов* Чёрные глаза уставились на экран, как только началось воспроизведение. В кадре — Монтана, хладнокровно наводящий пистолет на Человека-Паука. Тот, стоя под дулом, сохранял удивительное спокойствие когда обращался к заложникам. Это впечатлило Фиска. *- Последние слова? — сказал Брайс. Паук помолчал прежде чем тихо сказать, — Я не идеальный. Я не непобедимый. Но я никогда не отступаю, когда кто-то в беде. Даже если страшно. Даже если больно, — посмотрев на мать, а потом на ребёнка, тот говорит почти шёпотом, — Держитесь. Всё будет хорошо. Выживите. Ради друг друга.* Его голос был спокоен, как у человека, который уже всё решил. Эти последние слова перед выстрелом вызвали у Фиска странное чувство — уважение. И когда Человек-Паук рухнул лицом вниз после выстрела, Кингпин почти почувствовал сожаление. Он уважал героев. Настоящих. Тех, кто не боялся стоять между чудовищем и невинными. И сейчас Человек-Паук показал, что он именно такой. Но как только Монтана подошёл к телу и начал злорадно смеяться, что-то в Уилсоне снова сжалось. Он скривил губы в презрении, наблюдая, как тот глумится над павшим. Однако сцена резко изменилась — ребёнок, которому угрожали, вырвал хлыст у злодея. Герои тут же бросились, и Монтана был схвачен. Кингпин хмыкнул. Если бы не дальнейшее развитие событий, он бы, пожалуй, даже поднял тост за смелого мальчишку. Но затем «мёртвый» мститель вскочил на ноги. Глаза Уилсона расширились. Он чуть не выронил стакан с бурбоном, когда Паук медленно раскрыл ладонь… и продемонстрировал пулю между двумя пальцами. Ту самую, что должна была пронзить его сердце. Он поймал её. Рукой. Фиск смотрел на экран, не мигая. На мгновение он забыл, что дышит. *Он… поймал пулю. Ручной хват. До сих пор не ясно, каким образом. Возможно, речь идёт о редчайшем типе причуды, связанной с ускоренным восприятием и рефлексами. Или — как предполагают некоторые аналитики — об ином происхождении способностей этого линчевателя. Но главное остаётся: Человек-Паук был готов отдать жизнь за людей. За последние два месяца он показал себя самоотверженным самаритянином. «Дружелюбный сосед» — как он сам себя называет, а также куча новых прозвищ, которыми его наградили СМИ. Сегодня мы стали свидетелями того, что он по праву носит свой титул — Поразительный* Финальный кадр заканчивается тем, как герои позволяют Пауку уйти и тот исчезает в окне, будто и не существовал вовсе. *Мы пытались получить комментарии от Геройской Комиссии по поводу действий героев, и комментарии были даны — выверенные, сухие, политически чистые. «Гражданские лица не пострадали. Инцидент локализован. Незарегистрированный субъект пока не представляет угрозы.» Но, как заметил один ветеран на условиях анонимности, это не первый случай, когда герой без лицензии делает то, на что не решились бы те, кто ею обладает. И это ставит вопрос, который давно витал в воздухе, но теперь звучит громче: кто такой Человек-Паук? Не по имени — а по принципу. Новый герой? Бунтарь вне системы? Или симптом чего-то большего — усталости общества от решений, которые принимаются за него? С вами была Уитни Ченг. Специальный репортаж для Daily Bugle Communications. Следите за развитием событий* Выключив телевизор, он допивает остатки своего напитка прежде чем звук вибрации нарушает тишину кабинета. На экране высветилось имя: Кувалда. Фиск не торопится брать трубку. Он доливает себе бурбона, делает глоток, затем спокойно нажимает 📞 Принять. — Говори. *Босс… что прикажете делать с «Громилами»? Блох и Брито прижаты управлении, их переведут на Плот уже завтра. Брайс последует за ними, но слышал, что его могут упечь в Тартар после такого цирка. Могу попробовать… надавить. Через нашего человека в комиссии. Или устроить побег при перевозке* Фиск молчит. Его взгляд — всё ещё прикован к чёрному экране, на котором несколько минут назад Человек-Паук поймал пулю. — Оставь. *…Что? * — Пусть сидят. Пусть гниют. Этот цирк был не провал, а урок. Им — и нам. Не выпускай никого. Ни слова. Ни жеста. Даже не думай намекать на причастность. *Ho-* — Если ты заговоришь, Кувалда, я найду, чем заполнить тебе рот, — на этот в спокойном голосе мужчины слышится сталь. На том конце повисла тишина, а затем… *..Понял. Я займусь тем, чтобы они не сболтнули лишнего при допросе. Но босс… что делать с Пауком? * Фиск немного помолчал прежде чем ответить, — — …Твоя подопечная, — наконец проговорил он низким, размеренным голосом. — Как она? *Сабако?* Кувалда чуть запнулся, не ожидая вопроса, *Она… тиха. Сдержанна. Работает по графику. Не задаёт вопросов, если не нужно* — Превосходно, — отозвался Фиск. Он встал, медленно подошёл к окну. Его отражение расплывалось в стекле, как призрак былой эпохи. — Песок хранит форму только пока его держат. Стоит отпустить — и всё рассыпается. *Вы о чём, босс? * — О доверии, — ответил Фиск. — У Сабако нестабильная психика. Героическая природа и разочарование в одном флаконе. Она может стать либо идеальным инструментом… либо проблемой. Особенно если увидит в Пауке то го кем хотела стать сама. *Хочешь, чтобы я с ней поговорил? * — Нет, — отрезал Фиск. — Не приближайся. Просто выпусти её. *Выпустить?.. На Паука? * Голос Кувалды дрогнул и Фиск это уловил. — Ты привязался к ней. Это не вопрос, а утверждение. Его голос был ровным, как натянутый канат, — …и это делает тебя слабым. Кувалда молчал. Несколько секунд — тяжёлых, как свинец. — Я ценю лояльность. Но если ты хочешь вести за собой отряд — оставь чувства за порогом, — продолжил Фиск. Он наконец обернулся, медленно, его силуэт в полумраке офиса казался статуей. — Сабако не твоя напарница. Она — актив. Расходуемый. Управляемый. Пока полезный. Голос Кувалды зазвучал тише: *Она не как остальные, босс. Когда она на задании — всё точно, чисто. Без срывов. Но вне его… иногда я вижу, как она смотрит на город. Словно ищет в нём что-то. Или кого-то. Будто не отпустила надежду* — И именно потому она должна столкнуться с Паучком, — отрезал Фиск. — Это проверка. Для неё… и для него. Или она докажет, что её можно удержать в форме. Или рассыплется. Песок выбирает сам, Кувалда. Он подошёл к столу, коснулся сенсорной панели и ввёл команду. На экране появилась запись: лицо Сабако, в полутени тренировочного зала. Её тело превращается в огромную песчаную волну которым раздавливает бетонную колонну, а после становится больше когда поглощает песок из сооружения. — Если Паук — герой, он попытается её спасти. Если он — угроза, он ударит первым. И в том, и в другом случае… я узнаю, что он из себя представляет. Кувалда не ответил сразу. Только тихо пробормотал: *Он спас заложников. Пожертвовал собой* Фиск вскинул бровь. — А потом встал. С пули в руках, как ни в чём не бывало. Ловкость, сила, сцена, реакция — идеальная формула. Ты и сам это понимаешь. Мы стоим перед чем-то новым. И если я не пойму, что это за существо, я не смогу его контролировать. А всё, что не под контролем… Он опустил ладонь на стол, ставя видео на паузу. — …должно быть уничтожено. Тишина. Фиск повернулся обратно к окну. — Выпусти Сабако. Дай ей цель. Свободу действия. Пусть почувствует город. Пусть задаст себе вопрос — «что я хочу защищать?». А потом столкнётся с ним. Если выживет — она станет сильнее. Если нет… значит, была ошибкой. Кувалда тяжело выдохнул: *…Понял. Всё будет сделано* — И Кувалда… *…Да? * — Помни кому ты верен в первую очередь. Он отключил связь. — Герои… — произнёс он почти шёпотом который был подобен грому в пустом офисе, — …всегда хотят верить. Но мир ломает их. Один за другим. Он тихо усмехнулся. — Посмотрим, как долго продержится этот. . .

Ооооо

. .

Мусутафу. Аппартаменты Мидории.

Металлическая дверь захлопнулась с глухим звуком. От него дрогнула рама, и в квартире воцарилась тяжёлая тишина. Только слабое гудение старого холодильника и монотонный голос диктора с телевизора в гостиной нарушали эту хрупкую, натянутую пустоту. Свет в прихожей не был выключен — лампа под потолком тускло мерцала, как будто тоже не могла уснуть. Изуку стянул капюшон худи, и на секунду лицо его выглядело старше, чем позволяли пятнадцать лет. Морщинка между бровей, усталый изгиб рта, взгляд, в котором было слишком много прожитого за один вечер. Взгляд не школьника. Не ребёнка. Он не вернулся сразу домой после происшествия. Вместо этого он до поздней ночи он патрулировал район как он обычно делает. Он хотел скинуть звонок маме, что с ним всё в порядке, но его телефон сгорел. Неприятный побочный продукт его нового приёма Ядовитый Рывок: Ловушка Охотника. Придётся чинить самому, либо покупать новый, но лучше всего будет создать новый который не сгорит и будет гораздо лучше его старого. Даже не смотря на лёгкую усталось, улыбка всё ещё была на его лице. Он хотел пройти мимо — просто выключить телевизор, залезть под одеяло и уснуть мирным сном. Но взгляд его упал на фигуру в темноте. На диване — его мама. Инко сидела с прямой спиной, будто замёрзла в этом положении несколько часов назад. На коленях — плед, неровно свалившийся на пол. В одной руке — почти пустая кружка с остывшим чаем, в другой — пульт, который она не нажимала ни разу. Её глаза были прикованы к экрану. Там снова показывали запись. Замедленно. Кадр за кадром. Выстрел. Падение. Тишина. А потом — рука, поднимающаяся из дыма. Пуля между двумя пальцами. Изуку застыл в дверях. Впервые он увидел, как сильно трясётся её рука, когда она держит кружку. Он шагнул вперёд, тяжело бросив рюкзак на пол — тот с глухим стуком ударился об половицы. Инко оторвала взгляд от экрана. Их глаза встретились. — Ты… поймал пулю, — сказала она медленно. Без удивления. Без гнева. Голос её звучал ровно, но в этом спокойствии было что-то неестественное. Как будто эта фраза держала в себе всё: страх, боль, гордость, которую она не имела права чувствовать… и мольбу, которую она больше не могла произнести вслух. — Мама… — прошептал он, пытаясь её успокоить. — Ты дал ему выстрелить в себя! — сорвалась она вдруг. Голос зазвенел, натянувшись, как проволока. — На глазах у ребёнка! На глазах у всех! — Я знал, что справлюсь, — попытался объяснить он. — Если бы я не… — Ты мог умереть! — закричала она. Пульт выпал из её руки с глухим стуком, а кружка дрогнула в другой, расплескав холодный чай на плед. — А я бы смотрела, как ты падаешь! Снова! И снова! На экране, в прямом эфире, в замедленной съёмке! Как будто это не мой сын, а просто… контент! Он не ответил. Лишь опустил глаза. — Я сделал то, что должен был, — выдохнул он. — Монтана… он держал ребёнка. Он хотел, чтобы я сдался. Я не мог… я не мог просто стоять и смотреть. Инко поднялась с дивана. Медленно. Как будто всё тело было сделано из стекла. Она поставила кружку на стол — та зазвенела от контакта с деревянной поверхностью. Подошла к нему вплотную. Её пальцы дрожали. На глазах блестела влага, но она не плакала. — Ты думаешь, у тебя нет права бояться? — спросила она тихо, словно каждый слог отрывался с болью. — Что быть героем — значит быть готовым умереть? Он покачал головой. — Нет. Я думаю… быть героем — значит жить так, чтобы другие не умирали. Наступила тишина. Почти физическая. Она впивалась в уши, будто ватой. Инко отвернулась. Сделала шаг назад. Закрыла глаза. Он видел, как она борется с собой. Как будто внутри её души две силы тянули в разные стороны — любовь и ужас, гордость и ненависть к той роли, которую её сын выбрал… или в которую его толкнули. — Ты не должен был родиться героем, — прошептала она. — Но ты им стал. Без причуды. Без благословения. Без имени. Она замолчала. Что-то поднялось у неё в горле, но она подавила это. — И всё это… не от него, — прошептала она. — Это всё — от меня, — она сделала паузу, — И ты должен знать… Он нахмурился. — Что ты имеешь в виду? Она посмотрела на него. И в её глазах впервые за долгое время он увидел страх не за него — а перед чем-то или… кем-то. — Ничего, — сказала она быстро. — Прости. Просто… пообещай. Обещай, что будешь осторожен. Ради меня. Ради Эри. Он долго смотрел на неё. Лицо его было спокойно, но внутри всё кипело. Он чувствовал себя израненным — не в теле, а глубже. Медленно, с усилием, он кивнул. — Обещаю. Он уже собирался идти в комнату, когда вдруг замер у дверного косяка. — Мама? — Да? — Если бы я был… другим. Если бы у меня был отец, который был бы… героем. Или злодеем. Или кем-то, кого все боятся… ты бы всё равно меня любила? Инко замирала. Потом шагнула к нему. Осторожно обняла. Её ладони сжали его плечи, как будто она боялась, что он растворится. — Я люблю тебя, Изуку. Не за то, кто твой отец. А за то, кто ты есть. И кем ты стал. Он закрыл глаза. И на секунду позволил себе опереться на неё. Позволил себе снова быть ребёнком. И когда он отправился в свою комнату, он не видел, как по её щеке катится слеза. Он остановился в дверном проёме, когда почувствовал, что что-то не так. Нет, это чутьё, а просто ощущение. Но оглядываясь, он видет только слабую улыбку матери, — с теми глазами, в которых всегда немного боли, даже в радости. Он улыбнулся ей в последний раз, и скрылся в полутьме коридора. Через пару секунд дверь его комнаты щёлкнула, и всё стихло. Инко осталась одна. Она стояла посреди гостиной, опустив руки. Плечи её были напряжены, как натянутые струны. Губы плотно сжаты. Она смотрела в пустоту, туда, где только что стоял её сын. Кружка с чаем стояла на столе. Пульт валялся на ковре. Телевизор продолжал молоть запись: выстрел — падение — рука — пуля. По кругу. По кругу. Как замкнутый кошмар. Инко подошла к экрану и выключила его. В комнате воцарилась тишина. Такая плотная, что казалось, она заполняет воздух, как вода затопившая подвал. Она опустилась на диван, медленно, будто у неё подкашивались ноги. Провела ладонью по лицу, закрыла глаза. Только сейчас она позволила себе сделать вдох по-настоящему — глубокий, дрожащий. Как человек, которого только что вытащили с края пропасти. — Он мог умереть… — прошептала она в пустоту. Она закрыла лицо руками. Плечи её сотряслись — беззвучно. Она не плакала — нет. Просто позволила телу немного сдаться. Немного сломаться. Она ведь должна быть сильной. Ради него. Ради Эри. Ради той лжи, которую она несёт уже пятнадцать лет. Спустя несколько минут, когда в квартире окончательно установилась ночная тишина, она поднялась и, тихо, на цыпочках, прошла по коридору. Приоткрыла дверь в комнату сына. Он лежал на боку, свернувшись, как маленький. Лицо уткнуто в подушку, рука сжата в кулак. Даже во сне он был напряжён. Даже во сне он боролся. Инко молча стояла в дверях. Смотрела на него. На каждый вдох. На тень под глазами. На тишину, в которой он спал. Она знала, что он не слышит. Что он слишком вымотан, слишком измотан душой, чтобы проснуться. Но всё равно прошептала — почти одними губами: — Прости… - он замолкает и слёзы снова начинают течь по лекам, — Прости, что ты родился так, — он зажала рот рукой когда слёз стало больше, — Прости, что ты не знаешь, кто ты на самом деле. Она закрывает глаза прежде чем сделать судорожный вздох и вытереть глаза. — Прости… Энджи. Он стал тем, кем ты должен был быть. Но ты сгорел. А он… он пылает. И я боюсь, что однажды он тоже… исчезнет в этом пламени. Она закрыла дверь. Тьма коридора скрывала слёзы, но не глушила боль. Инко стояла, прислонившись к холодной стене, закрыв глаза, и дыхание её дрожало. А потом — воспоминания. Это было пятнадцать лет назад. 15 декабря. Мокрый снег лип к рукавам её пальто. Он превращался в воду, медленно стекал по ткани, пока она стояла у входа в парк, где было тихо и темно, и только редкие прохожие спешили мимо, не замечая её. Инко Мидория сжимала в дрожащих пальцах конверт. Бумажный, тонкий, но в нём было всё. Результаты анализа. Тест на беременность. Справка из частной клиники. Она стояла, как будто ноги вросли в землю, и всё внутри гудело. Давление, страх, мысли — всё слилось в один высокий звон, как от перегретого чайника. Рядом шуршали ветви деревьев, облепленные мокрым снегом. И внутри неё — жизнь. Маленькая, едва начавшаяся, невидимая. И без имени. — Нет… — прошептала она. — Это не может быть… Но она уже знала. Уже чувствовала. Где-то под грудиной — тот самый сдвиг. Тот, что не оставляет сомнений. Она вспомнила… ночь. Эту ночь. Ещё недавно всё казалось чётким: она только что закончила институт, мечтала стать медсестрой, вступить в реальную взрослую жизнь, найти стабильную работу в клинике. Её парень был с ней — или, как оказалось позже, не совсем. Веселье выпускного. Смех. Танцы. И вот она видит его — целующегося с другой. Ярко. Грязно. На глазах у всех. Скандал. Крик. Он — с каменным лицом. Она — в слезах. Побег. Сквозь холодный город, в снег и огни. Ближайший бар. Дешёвый. Почти пустой. Там был он. Высокий. Красный. Горящий. Энджи Тодороки. Герой №2. Она знала, кто он. Конечно, знала. Его лицо было везде и, к своему смущеннию, она также была его фанаткой. Но тогда… он был другим. Не властным. Не грозным. Просто… усталым. Они пили молча. Потом говорили. Ни о чём и обо всём. Он слушал. Она говорила. Потом — такси. Потом — номер. Потом… Ночь. Не нежная. Не романтичная. А страстная. Острая. Как попытка забыться. Доказать себе, что она ещё существует, что она — не сломана. Что она не просто брошенная девочка. Утром он ушёл первым. Оставил деньги на тумбочке. Ни имени, ни телефона. Он знал, что она его узнала, и этого было достаточно. И она подумала: «Ну и пусть. Это ничего не значит. Мы были просто… людьми». Теперь же — всё значило. Всё. Ребёнок. Не от любви. Не от семьи. От одной ночи. От того, кого она больше никогда не увидит. Энджи Тодороки. Герой. Муж. Отец. Чужой. Она ничего не сказала ему. Ни тогда. Ни позже. Ни спустя месяцы, когда живот начал округляться и любопытные соседи спрашивали, где отец. Ни когда заполняла формы в поликлинике. Ни когда приходилось врать про «неудавшийся брак». Инко помнила, как сжала бумаги и спрятала их в сумку. Как шла по улице, почти не чувствуя ног, и только в голове стучало: — Сама. Я справлюсь сама. Она сказала себе, что будет растить ребёнка одна. С братом рядом — самым верным, сильным, спокойным. Без отца. Без легенды. Без героя. Так — безопаснее. Так — правильнее. Она помнила рождение. Не боль, не тревогу, не запах антисептика и крик акушерки. Нет. Всё это осталось где-то на фоне, как шум прибоя вдалеке. Она помнила только момент, когда его положили ей на грудь. Тёплое, крохотное тело. Маленькие пальчики, сжимающие её мизинец с неожиданной силой. Ни крика. Ни слёз. Только огромные бирюзовые глаза, широко распахнутые, блестящие, словно в них отразился весь мир. Он смотрел на неё — и в этом взгляде было что-то нереально глубокое. Будто он уже знал. Будто понимал, что пришёл в мир без отца. Что она — единственная, кто будет рядом. И будто… не винил её. Она заплакала. Не от страха. Не от усталости. От любви, такой чистой и необъяснимой, что сердце дрожало, как лист на ветру. — Малыш… — прошептала она. — Моё чудо. Моё сокровище. Медсестра сказала, что это необычно — чтобы новорождённый так долго и пристально смотрел, не мигая. Инко только кивнула. Она не могла объяснить, но он уже тогда был особенным. Не из-за силы, не из-за «причуды», которой у него ещё не было. А просто… потому что он — её. — Мой маленький уголёк, — шептала она, целуя его в лобик. — Мой свет в холодной зиме. Он был тихим. Тёплым. Как надежда, о которой она давно не смела думать. — Он слишком маленький… — Слишком слабый. Не держит температуру. — Вероятность осложнений высокая… Врачи качали головами. Инко сидела рядом с инкубатором, не отходя ни на шаг. Пела ему. Говорила с ним. Рассказывала сказки, даже когда он спал. «Ты выживешь. Ты сильный. Ты упрямый. Ты мой.» Он держал её мизинец — крошечной ладошкой, как будто боялся отпустить. Она не спала. Не ела. Но верила. Он был бойцом. Как её брат. Как она. Как Мидория. Имя, которое она дала ему — не из воздуха. Оно значило: «рожденный для долгого пути», »Выживший». Изуку. Иногда, в такие ночи, когда он спит, она всё ещё видит Энджи в его лице. В угольной тени у висков — тех нескольких рыжеватых прядях. В линии его подбородка. В этих высоких скулах. В том, как Изуку сжимает челюсть, когда зол. В том, как он стоит — прямая спина, сжав кулаки, будто несёт весь мир. Инко открыла глаза. Она снова в коридоре. В настоящем. Снаружи — мир, где её сын ловит пули. Где он отдаёт себя за чужих детей. Где он готов умереть — не потому что хочет, а потому что считает, что должен. И она больше не знает, кем будет он завтра. Только знает: он уже стал кем-то большим, чем все, кого она когда-либо знала. И это не от Энжи. Это от неё. Но он всё равно унаследовал его огонь, хотя и в другом виде. Оно было ярким. Опасным. Только оно не обжигает других. Оно сжигает его самого. Инко делает глубокий вдох. Встаёт перед дверью комнаты сына, кладёт ладонь на дерево, будто хочет передать тепло через преграду. — Пожалуйста… не сгори, — шепчет она едва слышно. — Не как он. Потом отходит, вытирает лицо и уходит в кухню. Там чай. Там тишина. Там бессонная ночь, как уже сотни до неё. Но она переживёт. Потому что он ещё дышит. Потому что он дома. Пока что. . .