Вино, мёд и багровые розы

      Минхо ударяется о стекло, слишком резко откинув голову. Лёгкие сжимаются и с шипением выпускают воздух сквозь стиснутые зубы, побелевшие пальцы слепо хватаются за воздух, цепляются за пряди чёрных волос. Под голой кожей намокает и скользит от пота подоконник. Живот подводит судорогой, сотрясшей мышцы, горло оцарапывает стон. Минхо до боли закусывает губу и трясётся от острого несоответствия, будто картина мира рвётся на бумажные полосы прямо перед глазами.       Такие жалкие, потерянные звуки, будто выжимаемые откуда-то из глубин его личности, он ещё никогда не издавал. И никогда не думал, что будет. Он вообще не думал о том, что кто-то сделает с ним подобное.       Сейчас не думает тоже.       В голове ничего не задерживается, кроме мысленных и звучащих вслух возгласов, когда Хёнджин подхватывает его под колено, кладёт бедром на своё плечо, а другое сжимает до боли и отводит в сторону, почти рывком раскрыв перед собой. Горячая голая спина Минхо прилипает к холодному стеклу окна, очень быстро нагревшемуся от его температуры. Он не может сделать ничего осознанного, только то, чего требует распалённое тело — вскинуться навстречу тёплому рту, глубоко вобравшему член, схватить Хёнджина за плечо и почувствовать, какой он твёрдый, сильный и непоколебимый. Как камень.       Живот снова сводит до хрипящего стона.       Минхо мечется в исступлении, то роняя ладонь на подоконник и скребя пластик, то вцепляясь руками в чужие волосы, пока мокрый рот двигается на его члене, плотно обхватывая губами — быстро, вязко от количества стекающей слюны, глубоко до равнодушно спокойного горла без мешающего рефлекса.       У Хёнджина нет никаких человеческих, только животные, хищные.       Большие ладони мнут напряжённые бёдра как пластилин, впиваются в кожу до синяков. Минхо скручивает до позорных слёз, закипающих в глазах, когда Хёнджин снимается с члена, стреляет алчным взглядом и обсасывает багровую головку, вылизав быстрыми мазками языка уздечку и пульсирующую уретру. Вечно прохладная ладонь собирает тяжёлые яйца, мягко оттянув.       Минхо беспомощно хрипит, дёрнувшись на самом пике.       Он весь мокрый, скользкий, липнущий голой кожей к кухонному окну, к которому Хёнджин его грубо толкнул, а потом посадил на подоконник, будто он ничерта не весит. Минхо чуть не разбил локтями стекло, сопротивляясь ему, пытаясь сорваться оттуда, ударить, пнуть, но Хёнджину было наплевать на это всё и на боль, о которой он не имел никакого понятия.       У Минхо на горле тоже остался отпечаток пальцев, на бедре – вдавившийся след молнии от сдёрнутых по ногам джинсов, на губах — солёная роса, которую следом за укусившими зубами собрал скользящий язык. Хёнджин, раздев его полностью, въелся в его рот так, что Минхо, тогда ещё способный думать, задался вопросом, мог бы тот сожрать его по-настоящему? Выпить до конца.       В груди расплёскивалась ненависть вперемешку с ревущим огнём. Хотелось кричать от злости на Хёнджина и от унижения, когда его собственное тело стало ненормально возбуждаться и хотеть.       Минхо почувствовал себя на грани сразу, как только вернулся в квартиру и в тёмной кухне увидел сидящий за столом силуэт. Как всегда ни отсутствие приглашения (кроме того, изначального), ни запертые двери не помогли ему провести хоть один редкий вечер наедине с собой. Свидание, с которого он пришёл, было хорошим, но не настолько, чтобы он вернулся домой не один.       Сразу же подумалось, что зря. Вероятно, это бы отпугнуло Хёнджина. И мгновенно после этого Минхо понял, что нет — слава богу. Кто-то бы пострадал.       Хёнджин повёл носом как пёс, как только Минхо клацнул светом и прошёл мимо, не озаботившись приветствием. Запихивая купленные по пути продукты в холодильник, он даже не услышал, как тот поднялся — не скрипнули ни ножки стула по полу, ни шевельнулся воздух поблизости — Хёнджин прикоснулся сзади, преградил путь выставленной рукой, упершейся в край открытой морозилки. Минхо напряжённо замер, когда чужой нос ткнулся в шею и жадно внюхался, скользнув к затылку.       Через минуту он бил и толкал Хёнджина, сдвинуть с места которого получилось едва-едва. Хлопнул дверцей холодильника, бросил упаковку замороженного мяса, которая легко могла бы нанести кому-то травму, ему в грудь, и заорал, что он не его чёртова собственность. Скользнувшее в чужом голосе недовольство, что он кем-то пахнет, взбесило до забурлившей крови.       Схватив его за руки, Хёнджин толкнул к окну и ткнулся в шею уже всем лицом, потёрся щекой, виском, волосами, будто стирая что-то чужеродное собой. Прижался губами к уху и дрожаще выдохнул, словно сдерживал себя от чего-то:       — Нет. Но я хочу, чтобы кровь пахла чисто.       Минхо выплюнул проклятие и зажмурился, когда сильные пальцы схватили его под челюсть и в рот насильно втолкнулся язык.       Теперь он сгибается вперёд, норовя упасть с подоконника, упирается в твёрдые плечи, стягивает ткань чужой рубашки в пальцах и хрипит:       — Хёнджин!       Мягкие, по сравнению с твёрдостью и силой тела, губы трутся о головку и снова надеваются на пульсирующий член, опустившись разом до самого основания. Минхо хватается за волосы на затылке и чувствует, как напрягается шея, когда голова начинает ходить вверх и вниз. По мошонке течёт слюна, язык внутри ощутимо трётся о вены, пульсирующие в такт бешеному току крови. Хёнджин голодно, глухо урчит, и у Минхо от осознания этого, от смешавшихся ощущений простреливает содрогнувшиеся ноги.       Хёнджину не нужна ни передышка, ни пауза, он смотрит на него исподлобья и сосёт почти автоматически, в постоянном темпе, не позволяя ему самому вздохнуть. Сильно, легко, умея вообще не дышать. Минхо перетряхивает, ему чудится, что он взорвётся, сойдёт с ума.       Дурацкое имя Хёнджина прорастает прямо в сжимающихся лёгких, разрывая соцветия альвеол.       Минхо о чём-то сбивчиво умоляет, ругается, срывается пяткой вниз по чужой спине и, хлопнув ладонью по подоконнику, кончает где-то между корнем скользкого языка и самой глоткой.       Волосы прилипают к мокрому лбу, пульсирующий жар волнами окатывает всё тело. Мышцы мелко дрожат, и он стонет, когда Хёнджин медленно выпускает член изо рта, демонстративно сглатывает и облизывает губы, посмотрев на него. Минхо содрогается ещё раз — от знакомого предчувствия, облизавшего с головы до ног мурашками.       Он почти успевает снять свою измождённо повисшую ногу с чужого плеча и соскользнуть с подоконника на пол, но руки подхватывают его под бёдра снизу, снова разводят те в стороны, и он опять бьётся затылком о стекло от потрясшей выласканное тело боли.       Клыки, едва заметные, когда Хёнджин разговаривает или улыбается, входят в бедро как в масло, вспарывают мягкую кожу и выпускают кровь. Минхо скорее понимает это, чем чувствует — по тому, как Хёнджин стонет похоже на то, как он сам стонал минутами ранее от концентрированного удовольствия, как напрягается его тело, руки, сжавшие за ягодицы сильнее и притянувшие плотнее к лицу. Его ладони сминают судорожно напряжённые бёдра, Хёнджин когтит их, как кот, оставляя на коже полумесяцы ногтей.       Прокусившие тело зубы заменяет язык и губы, высасывающие из открытых ран кровь, и Минхо начинает дрожать от горячей пульсирующей боли, неправильной сладостью циркулирующей по ногам. Хрипло выругавшись, он опять упирается в плечи Хёнджина, силится оторваться от его жадного рта, отталкивает от себя его голову и неожиданно преуспевает, когда тот сам отстраняется с шумным выдохом.       Окровавленные губы блестят в жёлтом кухонном освещении. Хёнджин выглядит пьяным и ещё более опасным, чем обычно — Минхо чувствует дрожащую радость, когда он выпрямляется, отворачивается от него и... выходит из кухни.       Непослушное тело тут же сваливается с подоконника на нетвёрдые ноги, укус отзывается болезненной пульсацией, по внутренней стороне бедра щекотно стекает пара капель крови. Минхо подбирает дрожащей рукой штаны с пола и делает несколько шагов от окна.       Дьявольский сукин сын. Надо продать к чёртовой матери эту квартиру, а в новую ни за что его не приглашать ни при каких условиях, как бы скучно иногда ни было.       Никогда непонятно, что у Хёнджина на уме, чем он руководствуется, когда приходит и уходит, но Минхо даже чувствует себя немного оскорблённым, что тот просто бросает его, видимо, утолив жажду, голод или что там у него. Неужели обязательно сначала доводить его до слабой дрожи во всём теле?       Он почти достигает дверей из кухни, забив на попытку натянуть штаны — хочется просто в душ, когда мелькнувшая прямо перед глазами фигура, как будто выросшая из-под земли, рывком разворачивает за плечи и оттесняет к стене, в угол между дверью и холодильником. Джинсы выпадают из рук в пользу того, чтобы Минхо схватил Хёнджина за плечи, почувствовав, как те каменно напрягаются, когда тот сгребает его в объятия, и прерывисто, шокировано выдохнул. И сдавленно издал какой-то даже смешной звук, который из него извлекают сильные руки, сдавившие тело как резиновый мячик.       Отёршись о его щеку своей щекой, скользнув носом по виску и линии челюсти, проведя приоткрытыми губами по шее, Хёнджин снова вбирает в себя его запах, пресекает попытку вырваться и бескомпромиссно гудит:       — Ещё не всё.       Как будто просто предупреждает. Как будто неважно да и нет даже предположения, что Минхо может быть резко против.       Горячее возмущение издыхает в мокром, быстром поцелуе, который при этом длится так долго, что Минхо начинает извиваться уже от удушья. Губы опухают от трения, глухие стоны оседают где-то глубоко, там, куда он вынужденно кончил до этого, в ушах стоят скользкие, влажные звуки.       Он скребёт Хёнджина по плечам и от злости хватает за воротник излюбленной чёрной рубашки, а потом отрывает пуговицы, распахивая ту на груди. Цепляется за ремень на брюках, дёргает, шарит ладонями по телу и возвращается к пряжке внизу, заводясь от собственного раздражения и прижавшись к втиснутому между ног бедру.       Раз ещё не всё, то:       — Блять, быстрее.       Хочется, чтобы всё закончилось, он устал. Но и...       Минхо вздрагивает и шумно выдыхает, ощутив расцветающие вдоль плеча отметины, будто чужие губы не целуют, а жалят. Тянет распахнутую рубашку с плеч и рук Хёнджина и внутренне ликует, как только нетерпеливые пальцы справляются с его ремнём. Ладонь упирается в чужой напряжённый член поверх скрывающей ткани, Хёнджин порывисто дёргает его под бедро, подняв то себе на пояс, больно сжав пальцами, и притискивает к стене.       У Минхо снова стоит, и он ловит себя на больной мысли, что его сегодняшнее свидание даже при самом удачном раскладе не закончилось бы так безумно. Если бы у Хёнджина была хотя бы капля грёбанного воспитания и уважения, Минхо, пожалуй, не сопротивлялся бы так яростно тому, чтобы тот его трахал.       Его мажет противоречивым желанием по нагретой стене, и он вздрагивает, сжавшись, когда между ягодиц размазывается холодная смазка и кончики пальцев прижимаются ко входу. Вот, зачем ходил, очевидно, куда-то в спальню. Шарился по его вещам.       Стопа ноги, закинутой Хёнджину на бедро, поджимается, сквозь стиснутые зубы вырывается шипение, как только палец протискивается в него сразу глубоко и неаккуратно. Минхо хватается за чужую голую спину, вдавливает ладони в поясницу и сжимает кулаки, порывисто стукнув ими — слишком мало времени между первым и вторым пальцем, втолкнувшимся до горячего растяжения.       — Осторожнее!       — Ты сказал — быстрее.       Он чувствует самодовольную улыбку Хёнджина ухом, вцепляется в него ногтями, сжимает зубы от раздражения и стонет, почувствовав от движения вглубь рассыпавшиеся по нервным окончаниям искры.       Сукин сын. Мысленно Минхо хнычет это у себя в голове. Никогда не признается, что с каплей восторга.       Хёнджин добавляет смазки, заставив её громко хлюпать, а Минхо — всхлипывать, пока растягивает его и трахает пальцами, разминая сжимающиеся мышцы, походя придавливая налитый после первого оргазма бугорок простаты. Нога на его бедре трясётся, рот наполняется слюной от мысли о том, чтобы снова прокусить дрожащее на пике удовольствия тело. Хёнджин лижет солёную от пота шею, покрывает жадными поцелуями грудь, присасывается к твёрдым соскам, замерев в Минхо по самые костяшки трёх пальцев, и наслаждается тем, как тот нетерпеливо дёргает его за волосы и гнётся в спине, пытаясь оторваться от стены и насадиться на его руку глубже.       Мокрые пальцы выскальзывают под шумный вздох, Минхо роняет дрожащую от напряжения ногу с чужого бедра, приваливается к стене всем телом и хватается за вибрирующий холодильник, пока Хёнджин чуть отстраняется, чтобы расстегнуть брюки.       Перевести дыхание не хватает ни этого мига, ни даже часа не хватило бы.       Он протестующе ноет, забив на то, чтобы сдерживать постыдные, по его мнению, звуки, когда руки снова скользят по его телу, прижимают к стене, хватают за ягодицы, и Хёнджин опять поднимает его бедро, отведя в сторону и вверх. Опорная нога подгибается, но он вжат в стену так сильно, что между их телами не остаётся ни миллиметра, и собственный член трётся о живот Хёнджина, когда тот прижимается ко входу и, сделав паузу, вталкивается сразу до конца.       Минхо находит свои запястья притиснутыми к стене только спустя несколько мгновений, как только по бедру течёт смазка и смешивается с засыхающей кровью, уже переставшей сочиться из укуса. Хёнджин начинает двигаться, выжимает из него короткие стоны, и он сам раскрывает ладони, посмотрев на него мутным взглядом, позволяет скользнуть в них руками и переплести пальцы. Ему нужно хвататься за что-то, ему должно казаться, что он держится, иначе он упадёт.              Хотя он не смог бы, даже если бы хотел — Хёнджин трётся о него всем телом, подперев собой, держит за руки, и его сильная спина плавно двигается в такт движению бёдер, поступательно втискивающих его в стену.       Одна рука выпутывается из хватки напряжённых пальцев и вовремя подхватывает соскальзывающую с пояса ногу, и Минхо порывисто обнимает за шею освободившейся ладонью.       — Да, — шумно выдыхает, дёргает к себе, будто вспомнив о чём-то. — Быстрее.       Кажется, его тело идёт дрожью как вода рябью, когда в неё падает капля. Хёнджин вталкивается в него со шлепком, больно сжимает бедро, отпускает ладонь, которую держал, и хватает за талию вместо этого. Минхо роняет руки ему на плечи и цепляется с рвением утопающего. Участившиеся, хлюпающие, жадные толчки выбивают из него стоны один за другим, изнывающий член слабо трётся между животами.       Хёнджина поглощают эти звуки, ощутимая дрожь, теснота и жар живого во всех отношениях тела, и он низко рычит, слыша неуловимый шум разгорячённой крови. Слизывает мурашки с влажного плеча, тянет носом, трётся губами о бешено пульсирующую на шее вену. Сейчас Минхо пахнет так хорошо — гораздо лучше, чем когда пришёл домой, и он ещё ускоряется, добившись сорвавшегося вскрика над ухом.       — Хёнджин... — Минхо хрипит, задыхаясь между толчками, сталкивается с его губами, впивается пальцами в волосы на висках и громко мычит, когда просунутая между их телами ладонь обхватывает член. Спину натирает о ребристую поверхность обоев, но он не чувствует, жмурясь до белых пятен под веками. В голове пульсирует только ещё, ещё, ещё. Пожалуйста.       Хёнджин сжимает пальцы под скользкой головкой, хватает за ягодицу и рывком насаживает на себя сам. Минхо так содрогается, что зубы сперва царапают кожу и только потом прокусывают изгиб между плечом и шеей. Горячая кровь брызжет на язык, побуждает вгрызться сильнее, застонать, и Хёнджин глотает её, задрожав от наслаждения.       Пальцы и тыльную сторону ладони заливает сперма, Минхо сжимается на нём, закричав от боли, срывается в захлебнувшийся стон. Его тело изгибается, соблазнительные бёдра дрожат, перенапряжённые до бессилия, пока Хёнджин пьёт сочащуюся кровь, растирая языком по пышущей жаром коже, и медленно ещё двигается в нём по инерции. Липко, густо.       Оцарапанное стонами и криком горло хрипит даже на выдохе.       Минхо слабо отпирается, дурея от окатывающего волнами жара, от схлестнувшихся одновременно оргазма и боли. По плечам текут огонь и холод, пульсирующие в такт току крови под ласкающим открытый укус языком. Он задыхается, и под опустившимися веками закатываются от головокружения глаза.       Хёнджин выскальзывает из обмякшего тела и зализывает сладкую на вкус рану, запечатывая повреждённую кожу слюной. Минхо тяжело дышит, слабо на него реагирует. Не открывает глаз и подгибает дрожащие ноги, приходится подхватить его и поддержать под локти.       Что-то внутри Хёнджина мурлычет как большой кот в довольном предвкушении чужого недовольства.       В поле зрения расползается белый прямоугольник потолка, постепенно обретающий резкость, когда Минхо открывает глаза то ли через пять минут, то ли через час. По коже ползут мурашки, и он чувствует, что всё ещё горячий и влажный. И всё ещё голый. Под шевельнувшимися ладонями собирается простыня родной постели.       Где-то между бёдер щиплет.       Опустив взгляд в этом направлении, он мысленно стонет и чувствует, как одновременно смущённый и злобный жар приливает к ушам.       Хёнджин почти с нежностью промакивает ваткой след своих зубов на внутренней стороне его бедра и аккуратно наклеивает пластырь. На нём уже застёгнутые как прежде брюки и расстёгнутая в силу испорченных пуговиц, помятая рубашка.       — Какой же ты ублюдок, Хёнджин, — Минхо закрывает ладонью лицо и сквозь пальцы смотрит в потолок, слыша довольное, согласное мычание.       — Тебе бы не было так хорошо с твоим ухажёром из Тиндера, спорим?       Минхо подскакивает, преодолевая головокружение, чтобы со всей дури швырнуть в него подушку, и хрипло орёт:       — Феликс бы не вскрыл меня зубами, как банку кетчупа!