Кассета

Зима в том году была удивительно снежной. После чёрного, неуютно-голого ноября высыпало сразу сантиметров сорок и так и держалось весь декабрь. Дорога до училища превращалась в сплошное преодоление сугробов — правда, Миша читал «Хранителей» и воображал, что идёт через горы к пещере Мории, и этим хоть немного себя развлекал. Андрей чаще просто оставался дома, но иногда они шлялись и вдвоём, безбожно опаздывали и по дороге валяли друг друга в снегу. — Андрюх, — спросил как-то Миша, — на новый год к нам заглянешь? Они сидели на подоконнике, опираясь спинами на холодное окно. Миша — в своей вечной кожанке, которую упрямо носил под зимней курткой, Андрей — в пиджаке на свитер, потому что сказали, что сегодня в училище будет фотограф и надо приодеться. На пару они всё равно опоздали, поэтому просто нихуя не делали, болтали и иногда поигрывали в «озвучь людей» — типа, смотришь на улицу и думаешь, о чём там прохожие базарят. А фотограф, кажется, утонул в сугробах, и нисколько в училище не торопился. — А чего у вас будет? — рассеянно спросил Андрей. Он развернулся к окну, подышал на него и принялся выводить пальцами разные ебанутые рожи. — Да ну как обычно, салатики, ёлка… мандарины, во! Обожаю их, — как-то смущённо закончил Миша, поглядывая на рожицы. — Да меня мои припрягут, — подумав, ответил Андрей, и виновато пожал плечами, — резать картошку там, да и вообще, что праздник семейный. Миша помолчал, почёсывая башку. Грустно улыбнулся, когда Андрей нарисовал, как одна рожа кусает другую в нос. — Не хочу с ними, блин, один на один весь вечер, понимаешь? Таким сразу одиноким себя чувствуешь, будто на краю света. Андрей развернулся к Мише, осмотрел его удивлённым взглядом. Кажется, от Горшка раньше не исходило таких откровений, у них как-то повелось не делиться сильно душевным и личным. Хотя очень хотелось угадать, что там у Мишки на сердце: Андреевы помыслы то и так торчали изо всех щелей, а вот Миша свои прятал. — Ну ты… погоди, может придумаем чё, — неубедительно сказал Андрей, цепляясь за возможность узнать, чего да как. — А в чём дело у тебя? Батя? Миша кивнул, отвёл глаза. Они посидели ещё с полчаса, переговариваясь о какой-то хуйне. Андрей ещё не знал на своём опыте, как может быть тоскливо дома в новый год, ему самому всегда нравилось сидеть за столом, около салатницы — мама режет колбасу, телек крутит «Голубой огонёк» и старые фильмы, можно втихаря стырить кусок и жевать, запивая дешёвым лимонадом. Отец чего-то тоже там крутит-вертит, вроде, шампанское открывает, потом пойдёт звонить родственникам, шумно поздравлять и пыхать сигаретой в форточку. Уют! Но Мишу Андрей понимал: отрывочные истории про отца были… неприятными. Андрей вздохнул, стиснул Мишкино плечо, поскрипел курткой, разминая её в пальцах. Миша странно, украдкой глянул, разулыбался и отковырнул от подоконника, кажется, килограмм побелки. — Ты забей, на самом деле, справлюсь. Лёшку вон потискаю. Салат поем. В Мишином голосе сквозила тоска. Андрей что-то решил у себя там, оставил в башке пометку, завязал, так сказать, узелок, и глупое сердце радостно стукнулось о рёбра. Ладно, Миш, будет всё. — Погнали, — сказал он ему, спрыгивая с подоконника. Занятие закончилось. Народ повалил из аудиторий, кто-то из группы подошёл к ним, Миша сразу растерял всю свою уязвимость, приосанился, и больше они не вспоминали об этой его просьбе. Фотограф, падла, кстати, до училища тогда добрался, и фотки сделал им такие, что не стыдно и в рамку на стенку повесить. *** Андрей своей затеи не бросил — побегал по знакомым, поискал кое-чего, чуть не простудился под самый конец декабря, но вылечился живительным глотком спирта. Упаковал найденное в красивую бумагу, попросил маму помочь — та решила, что девочке, и приделала к подарку розовый бантик. Андрей его снимать не стал, подумал, что Мише так даже смешнее будет. — Мамусь, я это, смотаюсь кое-куда, — сказал Андрей осторожно, с грустью косясь на салат. Был уже вечер, тридцать первое, часов семь. Колбаска и оливье — тут как тут, и шоколадные конфеты, самые вкусные. Андрей напихал их в карманы, подумал было взять колбасу, но не решился. — Куда это? — спросила мама. — Да на Ржевку, — помялся Андрей, — надо. — К Мише, что ли? — Угу. У него там… короче, неважно, надо. Мама улыбнулась, потянула его к себе за шею, потрепала мокрой рукой по плечу и поцеловала куда-то в ухо. — Давай, давай. Большой уже, придёшь, как нужно будет. Кто бы, блин, знал, когда это — нужно. Андрей потопал по сугробам к метро, придерживая в кармане подарок, потом трясся в полупустых вагонах: все небось уже дома, смотрят телек, вот и нету никого. Вышел, и пока шёл к Мишиному дому, вдруг подумал, какой же он дурак, мог ведь его к себе позвать! Андрей тряхнул головой, ускорился, боясь, что не успеет (куда, непонятно), и прибежал к нужному подъезду, едва не задохнувшись. А Миша был там — сидел на лавочке в своей смешной торчащей наверх шапке, в куртке поверх кожанки, и курил, рассматривая ботинки. Ждал, что ли? Так Андрей вроде не обещал, сюрприз делал. Снег медленно падал вокруг Миши в свете рыжего фонаря, и было так тихо-тихо, красиво, что Андрей поддался моменту и немного постоял молча, пока что не замеченный. И только потом подошёл, помахал рукой. Миша уставился на него во все глаза, аж рот приоткрыл. — Пришёл, чтоб забрать тебя с собой, — отчитался Андрей, пока его ещё не перебивали. Миша сначала удивлённо заулыбался свой широчайшей из улыбок, а потом сник. — Куда я вам, объедать, а, Андрюх, — нахмурился он, — вы ж… готовите там, всякое, на себя, а мои на меня. — Похуй, поехали, я маме сказал, — влёт соврал Андрей. Миша встал со скамейки, нерешительно потоптался на месте, потом кивнул и махнул рукой, мол, щас вернусь. Усвистел в подъезд и пропал там. Андрей завис, рассматривая снежинки, наступая в снег ногой и глядя, как остаётся чёткий след подошвы. В груди пузырилась радость: новый год с Мишей! Только бы отпустили. И зачем только ехал, дурак, надо было сразу позвать и всё. Он высунул язык, поймал пару снежинок, потом сел на скамейку и запереживал — вдруг не пускают, надо, может, подняться? Уговорить? Может, Мишу там щас в комнате запрут и всё. Андрей вздрогнул, задрал голову к окнам и прищурился. На одном из этажей открылось окно, кто-то высунулся, но ничего не было видно. — Андрюх, пустили, — радостно выдохнул Миша, вываливаясь обратно из подъезда. Потом серьёзно взглянул ему в глаза, снова нахмурился, потряс за плечи — Андрей сделал вид, что он кукла и болтает башкой в разные стороны. — Точно нормально? — спросил Миша, заламывая свои невозможные брови. — Нормально, нормально, — радостно сказал Андрей, улыбаясь до ушей. И они поехали обратно в Купчагу. *** Мама удивилась, но, кажется, не очень сильно. Назвала Мишу «Мишенькой», отправила мыть руки, а сама глянула на Андрея в весёлом недоумении. — А чего, ты Андрюша, ездил? — спросила она. — Да не знаю, ма, забыл, что позвать можно. По дороге надумал, — повинился он тихо, разуваясь в прихожей. Мама посмеялась и ушла накрывать на стол дальше. Миша с Андреем пошли на кухню — помогать, но больше перешучиваться и смотреть телек. Миша был смирный, при чужой маме веселился не в полную силу, всё больше сидел и предлагал помочь. «Да вы, бл... ой, извините, пожалуйста, вы скажите только, я вам всё порежу», — и всё в таком духе. И краснел. Время шло быстро: вот, кажется, только-только было семь, а уже десять, а потом и одиннадцать. Пришёл из магазина Андреев батя, принёс запотевшую от холода бутылку шампанского и еловую ветку, всю в снегу: по дороге не удержался, отломил. Миша потихоньку разогревался, говорил громче, присел Андрею на уши с «Голубым огоньком» и они передразнивали поющих так, как если бы это была не попса, а панк-рок. Пока отец говорил по телефону где-то на фоне, из прихожей, мама бокалы для шампанского, сполоснула и насухо вытерла, чтоб засверкали. — Вам, мальчики, чуть-чуть налью, — улыбнулась она. Андрей вспомнил спирт, фыркнул, и Миша понял его без слов и засмеялся тоже. Потом они сидели около телевизора, ждали новогоднее обращение. Миша был совсем рядом, касался плечом плеча, сидя на узкой скрипучей табуретке. Андрей видел, что лицо у него восторженное, совсем детское какое-то, и в глубине души прыгал от радости — слава богу поехал, додумался позвать. Вот он дурак, конечно. — Я тебе ещё конфет брал, — сказал он Мише шёпотом, — надо потом из куртки достать. — Спасибо, — тоже шёпотом ответил Миша, смущённо стрельнув в него глазами. «Голубой огонёк» плавно перешёл в новогоднее поздравление от Задорнова — родители ахнули, Миша с Андреем только переглянулись, пожав плечами. — Историческая хуйня, на самом деле, — шепнул Миша, всматриваясь в экран, — это, Андрюх, новые времена. Андрей не знал, что Миша имеет в виду, и просто подвинул ему бокал с шампанским. Под бой курантов, как водится, чокнулись, а родители поцеловались, Миша порывисто обнял Андрея за плечо и похлопал, а потом опять покраснел и спрятал глаза. — Мам, мы ко мне в комнату, — сообщил Андрей, не дожидаясь, пока родители начнут петь и вспоминать стыдные истории из его детства. Ещё и бабуля с тётей должны заехать… — А я хотела вам фотографии старые показать, — тут же отозвалась мама, как чуяла. Мишины глаза загорелись любопытством. — Андрея мелкого? — спросил он, улыбаясь. — Ой, Мишенька, там столько… И в костюмах, и лицо раскрашенное всё, — заулыбалась мама. — Было, было, — засмеялся отец, — и с голой жо… — Потом! — взвыл Андрей. — Всё, мам, зовите, если что. Они с Мишкой навалили полные тарелки салатов, взяли ещё всякого по мелочи и ушли в комнату. С кухни доносились приглушённые разговоры, но уже непонятно было, о чём. Андрей закрыл дверь, привалился к ней спиной и с наслаждением выдохнул. Миша прошёл к окну, прижался носом к стеклу и подышал на него. Развернулся, глянул на Андрея со смущённой благодарностью. — Андрюх, спасибо, короче, — забормотал он, — я это, как обычно блин, навязался, но очень… очень здорово у вас. Тепло. — Ничё не навязался. У меня, кстати, для тебя подарок есть, — махнул на него рукой Андрей, — ща. Миша подскочил, засуетился, хлопая себя по карманам. — У меня тоже, на самом деле. Андрей выскочил в коридор, достал из кармана свёрток с бантиком, вздохнул — ну пиздец. Попытался отковырять, но мама приклеила будь здоров, вместе с бантиком начинала рваться и обёртка, поэтому пришлось оставить. Андрей вернулся в комнату, снова закрыл дверь и молча протянул Мише подарок, стараясь не заржать. — Ну нихуя себе ты навертел, — отозвался Миша, улыбаясь, — сам, что ли? — Мама. Миша кивнул, тоже достал из кармана какой-то свёрток, слава богу, без бантиков, и впихнул Андрею в руки. Они оба смущённо завозились, распаковывая: Миша открывал очень внимательно, закусив губу, а бант бережно снял и положил в карман. У Андрея в руках были цветные акварельные карандаши, дорогие, немецкие — их можно было макать в воду и получалось прям будто красками, только быстрее и удобнее. Миша обвязал штук двадцать, разных цветов, резинкой, завернул в фольгу зачем-то, и только потом в бумагу. Нарисовал на ней каких-то чуваков, рыцарей, что ли. Андрей растроганно улыбнулся, свернул рисунок в несколько раз и тоже убрал в карман. Нихуя он его теперь не выкинет, никогда в жизни. — Мих, а фольга зачем? — спросил Андрей, но тот не отвечал. У Миши в руках была кассета «Секс Пистолс», со всякими интересными штуками типа «My Way» Сида Вишеса, а обложку Андрей нарисовал сам — кассета сверкала яркими цветами, посередине были Вишес и Роттен, вокруг них прыгали слова песен и вообще творился какой-то образцовый панковский беспредел. Миша ничего не говорил, только крутил кассету в руках, рассматривал, потом вынул из упаковки и долго глядел на неё, бережно держа в руках. — Были б у меня эти карандаши, красивее бы нарисовал, — севшим голосом сказал Андрей. Миша поднял на него лихорадочно блестевшие глаза, шагнул ближе. — Это лучшее, что мне дарили, — тихо сказал он, — Андрюх, я… Миша схватил его за рукав, требовательно дёрнул, мол, осознай, чего ты сделал. Андрей заулыбался, сжимая в пальцах карандаши. Я тебе столько всего нарисую, я тебя самого нарисую, подумал он, лучше всякого Сида Вишеса. — Да чё, блин. Кассета и кассета. С новым годом, Миш! — глупо сказал Андрей, глядя куда-то в пол. Миша потянул его за рукав на себя, наклонился, ткнулся горячими губами в щёку. Андрей успел почувствовать Мишину руку у себя на плече — придерживает, что ли? А потом — ещё быстрые поцелуи, на щеке, на ухе, у брови, под подбородком. На губах. Миша прижался к ним на пару секунд, мягко, осторожно, будто бы робко. Потом отстранился, отскочил назад и жалобно нахмурился, мол, тронь, и я через окно домой побегу. — Прости, — сказал он, — не надо было меня звать. — Миш, — медленно сказал Андрей, трогая губы пальцами. — Я пойду? По… по-быстрому. А? — Миш. — Подарок этот твой… блин, ну как так. Андрюх! Я не… Андрей сжал карандаши во вспотевшей ладони. Шагнул к Мише навстречу, тоже ткнулся губами ему в губы, жмурясь от страха — вдруг всё таки не то, не так друг друга поняли? Но нет, Миша только тихо всхлипнул и раскрыл рот, неумело лизнул языком, вытягивая губы трубочкой, снова вцепился в Андрея, уже в плечо. — Ка-кассету не уронить бы.. — зашептал он между поцелуями, завозился, кажется, положил в карман. Андрей обхватил его за талию, прижал к себе. — Миша, Миш, Миша, — позвал он, ведя носом по чужой шее, прихватывая кожу губами, — как хорошо, что ты приехал. Я так рад. Прости, пожалуйста. Миша дрожал, вытягивался всем телом и снова льнул к губам, целовал уже увереннее — но всё ещё ужасно трогательно. — Чего прости, — хмурился он, — это ты прости. Не надо так, это… плохо, понимаешь? — Плохо, плохо, — кивал Андрей и целовал в ответ, бережно держа Мишину голову обеими руками, потому что карандаши тоже уже убрал в карман. Миша на секунду отстранился, потом прижался к Андрею, уткнулся лицом в шею и обхватил руками. — Я запомню, всё запомню, — шёпотом сказал он, — нормальный, блин, новый год, самый лучший. Вскрыться не хочется. — Дальше лучше будет, Мишка, впереди всё, — поёжившись, заверил Андрей, и улыбнулся как сумасшедший. — Да чё лучше. — Группа будет, музыка, мы все клубы возьмём, и… и… Андрей хотел сказать, что целовать Мишу — вот что лучше всего, хоть он раньше этого и не знал. Что раз можно, то ничего ему не страшно уже. И что он, кажется, Мишу любит — и как друга, и как… да хуй знает. Просто, любит, и всё, и это заебись, и всё на свете заебись, даже детские фотки с голой жопой не страшно показывать, пусть на чё хочет смотрит. Миша сопел на ухо, покачиваясь и прижимая Андрея к себе. Раз Андрей говорит, что будет лучше, то так, наверное и есть. *** Зима была без снега — хуйня какая-то, в самом деле. Миша смотрел в окно и видел, как тают последние сугробы, едва долежавшие с начала декабря. Погода была отвратительная, а настроение — ещё хуже. То есть, так было почти каждый новый год, за исключением буквально нескольких, и Миша уже привык. Выпить, телек посмотреть, да и ничем больше от обычного дня не отличается. С утра он заехал к маме, посидел с ней на кухне, попил чаю. Лёха должен был тоже, но опаздывал, поэтому Миша не дождался, хоть и мог бы. Муся, как обычно, упрашивала приехать на ночь, но Миша отказывался. — Я, мусь… один хочу побыть, — говорил он, морщась. — Помню, как ты вечно на новый год в своей комнате сидел, играл что-то, — улыбнулась мама, — папа ещё говорил, что зря, а ты вон как… — Да я… — начал было Миша, но смолк, припоминая. Это всегда были тревожные дни, почему-то под конец года казалось, что жизнь — штука максимально хуёвая и бесполезная. Миша ускользал от застольных разговоров отца, от его нравоучений, сидел в комнате, вцепившись в гитару, и думал о музыке. Весёлое что-то пел, панк, чтобы… уйти отсюда, хотя бы мыслями съебаться куда подальше. Получалось. А как-то в училище Андрей позвал его отмечать дома со своими. Миша вспоминал снег, огромные сугробы, вечер, когда он, не помня себя от счастья, ехал в Купчино бок о бок с Андреем. А потом, потом… — Мишенька, ты чего, ну ты чего, — запричитала мама, прижимая к себе его за голову. — Не плачь, мой хороший, чего ты. — Мусь, вот как можно… так уйти вот, ну как? Мама погладила его по голове, как маленького. — Людям своя жизнь тоже нужна, ты… пойми его, он же не совсем ушёл. — Совсем! — крикнул Миша, и тут же устыдился, спрятал лицо у мамы на груди. — Позвони ему, поздравь. Вы же друзья, всё равно, всё образуется, — говорила она в сотый раз, всё так же гладя его по голове. — Нет, — угрюмо сказал Миша, — сам пусть звонит. Это он бросил… группу бросил, а я чего! Мама вздохнула. Миша вытер лицо ладонью, повздыхал тоже, допил чай и побрёл в прихожую. Из зеркала на него глянул совершенно невыносимый мужик — стрёмный, с пузом, небритый. Конечно, уйдёшь от такого, хоть на край света, хоть в собственную группу. — Мишенька, оставайся, — попробовала мама ещё раз, но куда там. Миша заехал в театр, посидел у пустой сцены: только несколько человек в предновогодний день приехали порепетировать, но и то хорошо — Миша поговорил с ними, сам слегка прошёлся по паре сцен. На душе стало чуть полегче. Если Андрей ради этого не остался, то и хуй с ним, вон как сердце поёт вместе с телом. Миша закурил в гримёрке воровато высовывая голову в окошко. Надо бы ещё Шуре позвонить, если ему, ну, до него будет. В Америке ещё время ж другое. Миша сплюнул, закрыл окно и сидел ещё какое-то время, раздумывая о том, что надо бы всё таки слетать к ним туда, проведать. Оля не звонила: понятное дело, на отдыхе не до этого. Муся предлагала им отметить всем вместе, но… Миша поморщился, потёр ладонями лицо и снова вспомнил Андрея: все годы, когда им удавалось отметить вместе, иногда прямо в туре, иногда тут, дома. И даже злости в этот раз не почувствовал — только бесконечную, стылую тоску. Дома, вечером, он накрыл себе какой-то минимально вменяемый стол, салатик там покупной, мандарины, включил телек — всё тот же «Голубой огонёк» заебал уже через две минуты. Миша переключил канал, попал на «Трёх мушкетёров» и радостно хмыкнул. Вот, хоть что-то хорошее! Тянуло лечь спать, не притрагиваясь к еде, тянуло… вмазаться, если честно. Нажраться тоже, как вариант, а может и всё вместе. Миша пошёл шариться по ящикам в гостиной, вдруг найдётся чё, и вместо заначки нащупал под ворохом бумаг кассету. Подистёршийся яркий, сумасшедший рисунок: Вишес и Роттен, строчки из песен. Рядом валялся помятый розовый бант в старых следах клея. Миша погладил бант пальцем, потрогал упругие «лепестки», достал кассету, повертел в руке, приложил зачем-то к уху и расплакался, стыдно и беззвучно, как ребёнок какой-то. Его потряхивало и выламывало, безо всяких там заначек. Кассета безжизненно лежала в ладони, как весточка из прошлой жизни. Когда-то давно… шёл снег. Миша сидел на улице, потому что домой пойти не хотел, не мог, смотреть на семейное застолье было до тошноты противно. И сидел бы так, наверное, всю ночь, если бы Андрей не пришёл, хуй его знает, зачем, и не увёз бы с собой. Кажется, ранее тем вечером Миша думал, как было бы здорово… не быть, короче, не существовать, чтобы не болело так. А Андрей пришёл и одним махом вытащил его в новогоднюю суету, в жизнь, к себе. Андрей, который тогда, в прошлой жизни, рисовал ему эту восхитительную штуку, наверное, больше его не любил. Не хотел с ним быть. Ни в каком из смыслов. Хули тогда переживать, отчаянно подумал Миша, раз всё проёбано. Он стиснул кассету в руке, так, что она жалобно скрипнула, утёр лицо ладонью, вытащил из кармана телефон и набрал знакомый номер. — Привет, — сказал Андрей после одного гудка. Миша молча запыхтел в трубку, во все глаза глядя на кассету. Что ему, блин, сказать такого, чтобы Андрей понял? Как это сказать? — Миш, если опять… своё, то не сейчас, — устало сказал Андрей. Вмазаться, а может удавиться… — Ты карандаши те выкинул? — сипло спросил Миша, бессмысленно глядя перед собой. Андрей в трубке тоже засопел, вздохнул, где-то скрипнула дверь, будто он её прикрыл за собой. — Нет, — просто сказал он, — лежат. Это всё, что ты хотел знать? — Я кассету нашёл, — тихо ответил Миша, — т-твою, подарок. Твой. Это мой самый любимый, за все… Андрей шумно втянул носом воздух. — Миш, если ты… в-вмазаный, шутишь так со мной… Пожалуйста. Миша замотал головой, прижал кассету к ноге, чтоб не выскользнула из влажной ладони. — Правда, не шучу. Лежит тут. Х-хочешь посмотреть? Андрей помолчал с минуту. Миша смотрел на лица Вишеса и Роттена, и вспомнил, что было потом, когда они сидели на Андреевой кровати, плечом к плечу. Ничего особенного, на самом деле, никаких подростковых признаний и прочего. Просто он помнил, как его трясло от мысли, что кому-то захотелось сделать для него такое — кассета, не кассета, главное, сколько чувства Андрей в это вложил. Миша читал умные, хорошие книги, но никогда в жизни не смог бы сказать словами, что именно ощущает — какую-то тонкую, болезненную радость от того, что всё это происходит. Он помнил сейчас, что испытывал тогда, и оно вообще не изменилось, это тянущее, радостное, пьянящее чувство в груди. Андрей на снегу у подъезда. Метро. Полутёмная комната. Голубой огонёк. Кассета. Казалось, что та жизнь, его прежняя жизнь, прожита и забыта, и впереди — одинокая смерть, которая всегда тебя ждёт. Но чувство не изменилось и тянуло его ближе, прям к трубке, к кассете, к тяжёлому дыханию Андрея. — Хочу. Приеду, — сказал он, не выдавая голосом ничего. — Скоро, Миш. И не соврал.