Пучина

Безмятежная гладь вод Фонтейна вразрез шла с нарастающей тревогой Герцога крепости Меропид, и не счесть какая чашка чая до дна была испита им в период, казалось бы, беспричинного беспокойства. Запертые в подводной тюрьме и скованные правилами люди не нарушают его покоя, не прекращается идущая полным ходом работа, и неустанно механизмы с лязгом штудируют и оцепляют запретные территории. Однако все ещё тревожно, и даже Сиджвин безрезультатно качает головой — ей виднее, — беспорядков не наблюдается, остается единственный вывод: проблемы таит в себе Фонтейн, точнее его Наземный мир. От непроглядной хмурости небес на душе становится не легче, и тревожность сопровождается учащенным сердцебиением да острым взглядом на расплывающийся в серости тумана дворец Мермония. В конце концов природа уподобляется настроению хозяина этих земель: когда одинокая слеза каплей оседает на дне хрустального стакана, над Фонтейном сгущаются краски непогоды. И иссушенные земли региона, покрытые диковинными наваждениями лазурных цветов, давно исступленно взирают к небесам в мольбе. Дождь как россыпь бирюзового бисера, точно подвязанный на бесцветной нити он — предвестник скорби и слез — обрамляет росой покоящиеся под листвой цветы и украшает драгоценными дарами небес серебристые нити его намокших волос. По крайней мере именно таким он запомнился ему больше всего: отстраненным и непомерно одиноким, отдаленным от мирской суеты и с тоской взирающим на несметные просторы вод. Когда-то пенные волны стали его главным пристанищем, в них же он, окутанный невесомыми и несущими его тяжесть пузырями, утонет. Сольется. Растворится. Скованный металлическими цепями беспокойства Герцог тяжелой поступью ступает по мраморным лестницам дворца Мермония, сливаясь с тенью во избежание посторонних взглядов и украдкой прислушиваясь к беспокойным перешептываниям граждан. — Сегодня месье Нёвиллет, к великому удивлению, не явился на судебное заседание… Слова, что не отображали суть происходящего, — не больше, чем пустой трёп или передающийся от человека к человеку исказившийся факт; Ризли предпочитает верить только собственным глазам и ушам. Однако покрытые узорами массивные двери, что препятствием предстали перед ним, всё-таки сквозили ледяным холодом, тянули страхом неизвестности и, определенно, наглухо были закрыты для посещения посторонних. — Месье Нёвиллета здесь нет. — За его спиной равнодушный голос мелюзины вывел Герцога из прострации. — Давно? — Сквозь слои одежды окутывало чувство гнетущей духоты, и глухо отбивало удары сердце. — Со вчерашнего дня. Простилались перед ним на мраморных плитах ковры лазурного цвета с вышитыми золотистыми нитями драконами, и непомерно долго тянулась бесконечная галерея колонн и витражных окон. Оттенками голубого на пол падали последние отголоски света, что проникали сквозь масляные картины стекол: здесь бурно разливались воды, там ввысь тянуло расплывающиеся шипы Первозданное море. Гнетущей строгостью давили белоснежные стены, и точно зеркало отражали душевное состояние проживающего: всегда собранный, всегда сосредоточенный и всегда… Такой откровенный. Погруженное в пучину беспокойства сердце отозвалось немым ударом, когда вошедший в покои почитаемого всеми юдекса Герцог увидел россыпь пенных волос на скомканных простынях. Точно серебристыми нитями, они обрамляли строгую и вместе с тем помятую униформу главного судьи; точно речным потоком оплетали его не скрывшуюся от взора часть тела и стыдливо прикрывали наготу. Нескоро глубокое беспокойство переросло в удивление, затем смятение, пока с низким и сиплым стоном Нёвиллета не растворилось в безбрежном океане возбуждения. На холсте краски обрисовывали непомерно неожиданную картину: лихорадочно билось тело юдекса от накрывшей волной сладкой истомы, испаринами покрывался лоб, и по-зимнему холодные радужки с иголками зрачков были покрыты туманом вожделения. Плотно во рту были зажаты натянутые темные одеяния, обнажавшие ни с чем не сравнимую естественную красоту белоснежной, точно прозрачной, кожи, аккуратно огибая и очерчивая контуры ребер. Впалый живот вздымался от каждого прерывистого полустона, что сдерживало и приглушало полотно, и напряженно скользила его рука с утонченным для мужчины пальцами по паху, нарочито задерживаясь на размазанной в предэякуляте головке. — Нёви? — Сквозившие нотки заботы приятно ласкали слух, и дрогнули намокшие ресницы, рассеивая туман соблазна. С недоверием, что через долю секунды рассеялась во взгляде, с неподдельным облегчением он взглянул на вошедшего и позволил себе жадно выдохнуть застрявший в глотке стон. Мурашками покрытое тело лихорадило, и раскрасневшийся до мочек ушей мужчина тяжело дышал, пока беспорядочно рассыпавшиеся нити волос отражали голубизну витражных окон. Сквозь завесу желаний Нёвиллет наверняка видел, как метнулся к его кровати Герцог и как тихо и ласково вновь позвал по имени, лбом касаясь кипящего лба, затем перепроверяя губами и оставляя чувственный поцелуй. — Позволь тебе помочь, Нёви. Это ведь далеко не первый раз… — Последний… — несвязно пробормотал он, — обещаю. — Глупый дракончик, — его приглушенный смех дыханием ласкал мочки ушей, и захватившие власть пересохшие после непогоды губы лишь пробуждали спящую внутри Нёвиллета падкую и тонкую натуру. — Никогда я не смог бы тебе отказать. Исчерченные шрамами пальцы скользнули и зарылись в рассыпчатых волосах, сжали копну на загривке и негрубо оттянули так, чтобы поравнялись их горящие огнём нетерпения взгляды и слились в дурманящем поцелуе губы. Зверская жажда обоих накрывала пенной волной и размывала грани стыда и приличия, разрушала столь старательно взращенный непоколебимый образ юдекса, чей рациональный взгляд никогда не считал приемлемой близость. Пьянящий привкус солоноватого океана всегда частичкой оставался на губах повелителя вод и теперь нетерпеливо поглощался чужими губами, языком, что вторгался и толкался внутрь, сплетаясь с языком Нёвиллета, пылко и жадно пытаясь упиваться им. И больше не в силах противиться пылкому порыву внутри, что пламенем охватывал болезненно сжимающееся сердце, Нёвиллет поддался соблазну спящей в душе мании. Вниз скользнули кончики пальцев по судорожно ходящему кадыку, цепляясь за сбившееся жабо и пытаясь ослабить хватку сжимающих до удушья тканей. Однако неумелые и неуклюжие попытки обернулись сладкими поцелуями Ризли: сначала тыльная сторона ладони, затем и пальцы задерживались на кончике его языка. — Солёно… — припухшие от жадных поцелуев губы растянулись в заботливой усмешке. — Давай лучше я. Отведенный смущением взгляд выражал покорность и согласие: Нёвиллет пусть и выглядел сдержанным да холодным, но никогда не смел отказывать от предложенной Герцогом помощи, будь то работа, документация или… секс. И сейчас стон сквозь прикусанную до крови губу вылился наружу, когда Ризли медленными и беспорядочными поцелуями осыпал шею и нарочно вонзил клыки в белоснежную кожу, помечая. Пальцы же ослабили сдерживающие оковы жабо, и первые пуговицы его рубашки податливо расстегнулись, представляя пожирающему взору острые ключицы и яремную ямку. — Прекрасен. — По-собственнически Ризли и правда пожирал его взглядом, губами мягко проходил по разгоряченной коже и зубами да клыками не щадяще оттягивал и впивался. — Ты всегда так прекрасен. — Ризли… — он тянул это по-особенному сипло, и казалось, что ноты печали вплелись в его голос. Или все же показалось…? Ведь в ту же секунду по окровавленным губам жадно прошелся обжигающе горячий язык, и остервенелый взгляд хищника, что таился под пушистыми ресницами Герцога, охватило неудержимой страстью. Протиснулся сквозь приоткрытые половинки и скользнул внутрь, вновь, как и раньше захватывая, удерживая и развращая до сладкого дыхания и сдерживаемых стонов непоколебимого юдекса. Молчание — золото. И даже когда станет слишком поздно оно, вероятно, все ещё не утратит свою ценность… Истерзанную отметинами шею острые клыки оставили в покое, как только последняя пуговица соскользнула с его тела. Теперь же перед ним вся красота драконьего тела: от глубоко дыхания прогибался упругий живот, и изгибы оголенного торса так и манили изысканными формами. Лишь собранные в небольшие копны пенные волосы укрывали от ненасытного и зверского взгляда его грудь, хотя соблазнительно затвердевшие бугорки все же проглядывали и дополняли картину. Бликами витражные окна ложились на сплетенные тела, когда медленные поцелуи оставались выжжены на плоти Нёвиллета в области паха, затем переходили выше: как бы невзначай задевали головку, и под смущенные возражения юдекса язык слизывал стекающую каплю предэякулята. — Ризли… не надо! Однако у того иные мысли: это было слышно по лязгу металлического ремня его брюк и видно по выступающему сквозь боксеры намокшему бугорку. В конечном итоге призма чувств была сильнее любого засевшего гарью в душе хаоса, и даже поглощающее внутри беспокойство затмила пелена вожделения и зверского желания. Ризли был нетороплив и терпелив, нарочито тянул проедающую его изнутри похоть и боролся с соблазном, что вскружил голову. Нёвиллет по-своему запретен и по-особенному прекрасен, в частности, когда позволяет глубинной страсти туманом покрыть холодом горящие зрачки. Тогда таят льды, и сбрасываются металлические оковы, тогда полыхающие пламенем лазури чувства в нем прожигают плоть. Разгоряченная плоть их членов соприкоснулась, и от смущения, что въелось в подкорки подсознания непреклонного юдекса, растерянно сузились его иглы-зрачки, по-нежному затрепетали ресницы и попытались сокрыть беглый взгляд. Однако, точно импульс, единственное прикосновение разошлось приятным покалыванием по всему телу — от пят до макушки — и полустон безудержно сорвался с губ Нёвиллета. Требовательный поцелуй взбаламутил кристально чистую гладь его души, пятная и разбавляя алыми каплями страсти. — Смотри внимательно, — сладко-соблазнительно тянул Ризли, — не отворачивайся. Не закрывай глаза, Нёви… Полыхающим и влажным лбом Нёвиллет уперся в его исчерченное глубокими шрамами плечо, уткнулся и сжался клубочком, покорно наблюдая. Как негрубо двинул тазом Ризли, с низкой хрипотой зарычал и утробно выдохнул, как терлась друг об друга плоть, точно сливаясь в единое целое в кольце его пальцев. Он обхватывал рывками два члена сразу, водил вверх-вниз по стволу, пытаясь ощутить истертыми кончиками пальцев выступающие вены, что так и пульсировали, приливая кровь, знакомые шероховатости. От непривычных ощущений жаром обдавали тела, и дух захватывала та изюминка их интимности, что до этого как пучина могла прилить волной грязных фантазии и тут же вместе с отливом уйти в потаённые уголки души. Отнюдь не только Нёвиллет извивался от нетерпения, и вскружившие голову соблазны одурманили и Герцога. Под скользящей ладонью он чувствовал необыкновенное и незабвенное чувство, что оставалось на кончиках пальцев. Что отпечатывалось слепком на сердце, когда чувствуешь, как неловкими мурашками покрывается под тобой любимый человек и как шепчет на ухо твое имя в порыве наслаждения. Последний аккорд завершает композицию — последний сладкий стон пробуждает звериный инстинкт, когда Ризли повторно впивается клыками в место старых ран и точно дикий зверь зализывает; внизу же набирает темп. Безостановочно ладонь его скользит по трущимся друг о друга членам, и Нёвиллет чувствует, как подступает и приливает кровь, как пика достигают эмоции его и партнера, и как белесая жидкость пачкает живот. — Прости, — невнятно и задыхаясь, шепчет Нёвиллет, — я не сдержался. — Ты и не должен был, — пальцы вплетаются в рассыпчатые копны волос, и легким касанием Ризли поглаживает его покрасневшие остроконечные уши. — Не нужно запирать свои чувства и переживания… — Я… — беспокойная сиплость голоса вновь вплелась; и на этот раз тревога волной затянула сердце Герцога. Что-то точно тяготило Нёвиллета. Сквозь витражные окна не разглядеть непогоду. Однако по хмурости погруженного в мрак помещения можно судить, насколько сильно затянулось небо тучами, и по отдаленному грому распознать беспокойный шторм в душе почитаемого всеми юдекса. Незаметно от чужих глаз один за другим по мраморным стенами расползались нежно-лазурные огни, заключенные в золотистые подсвечники, которые переливчато отразились на водной глади просторного бассейна. Поверх же неровным слоем стелился и растекался полупрозрачный туман. Нёвиллет торопливо тянул его за шероховатые кончики пальцев, точно утягивая за собой в пучину невидимой скорби, затянутую безудержной страстью и покрытую густой мглой инстинкта. Сейчас ступать нагишом по холодному кафелю зябко, и не только дракон каждой клеточкой ощущает отрезвляющий холод, что сковывает тело и точно прячет в неведомые глыбы льда. В попытке произнести хоть что-то приоткрывается его рот, однако тут же тонкая линия губ сжимается, и в отражении водной глади на миг пламенем возгораются огни и в момент примиряются. Хочет позвать по имени… Однако томительно молчит и по исчерченному морскими волнами кафелю ведет его прямо за собой — в пучину. Едва туманы заволокли его лодыжки, и прохлада мурашками разошлась по согретому пламенем телу. Едва утянул его на дно океан истертых слёз, которые капля за каплей срывались с его подбородка и растекались витиеватым узором в бассейне, и мужчина почувствовал то, от чего так старательно скрывался. В страсти. В похоти. Хрустальные слезы раскалывались на стеклянные осколки — дождь разбивался на нещадные капли, что навевали хорошо запрятанные воспоминания. И даже вода под ним расходилась красками прошлого, точно открывая взору утерянные картины невозвратного. Что тогда, что сейчас, он чувствовал на себе этот немой взгляд чужих глаз, тепло тела в холодную морось. И бельмом на глазу — черный зонтик, чьи края вздымались от ветра, и покрытая затейливым золотым узором ручка безжалостно сжималась в крепкой ладони. — Месье Нёвиллет, — в этих словах нет и доли той заботы, что таится сейчас. В них лишь спокойствие, столь холодное, как и дождь, что украшал его лицо размытыми дорожками капель. — Возвращайтесь. Вы промокнете. Длинные пенные волосы рассыпались по водной глади, скрывая от жадно пожирающего взгляда ничем не прикрытую красоту нагого тела. Ещё давно Ризли томила жажда познать истинную сущность томящихся в этих стенах вод, ведь даже единственный «поцелуй» раскрывал его настоящий облик. Лазурью и небесной синевой отливала проступающая на коже икр и локтей драконья чешуя, и сквозь намокшие пряди выпирали искристые рога. Отметинами истерзанную шею овеяло мягкое дыхание, и по гордо распрямленным плечам холодными прикосновениями прошлись грубые подушечки пальцев. Сквозь кипы волос скользнули по лопаткам и очертили извитой хребет, замирая на каждом выпирающем позвонке. Едва подавляя внутри сладкий вздох, Нёвиллет сдержанно потупил взгляд, пока заботливые и интимные поглаживания Ризли с нежностью исследовали область его шеи и массировали напряженные и сведенные судорогой плечи. В подобных жестах рассеялась вся боль прошлого, и сгорели во взвившемся лазурном пламени краски минувшего, что следовало за зовом проснувшегося драконьего сердца. Будум Неугасимый огонь украсил бликами сцепившихся в требовательном поцелуе двух мужчин, ненасытном и страстном. И скрыты были от чужих глаз немые слезы — напоказ выставлены лишь чувства, что дурманили и опьяняли до крайности. Словно оголодавшие звери под напором соблазна затерялись они в пучинах тумана и скрылись от любопытных искр свечей. Нетерпеливо накручивал прядь серебристых волос Ризли, заводил за пылающее смущением ухо и кончиком языка водил по мочке. Каплями брызг украсились кафельные клетки пола, когда зажатая крепкими объятиями спина Нёвиллета была прижата к гладким стенкам, когда дернулись лопатки от больного укуса. В области груди, ровно огибая ореолу, прояснялся красный след клыков, что с дикой похотью вонзились в плоть. Следом за ним беспорядочно кожу украсили поцелуи, нежно проходя от вздымающегося от каждого щекотливого дыхания живота и заканчивая приоткрывающимися в полустоне губами. Будум Спиной прижатый к намокшему и овеянному холодом кафелю Нёвиллет вздрогнул, и непроизвольный и сладострастный стон сорвался с губ, точно погружая в слуховой экстаз. Взметнулась украшенная огнями гладь воды, и рябью прошлись отражения сплетенных желанием тел. Затуманенный нестерпимой похотью взгляд Ризли поглядывал на реакцию раскрасневшегося Нёвиллета, когда кончик языка слегка коснулся ануса, когда прошелся круговыми движениями вокруг сжатого кольца. — Ризли… ты… — задыхаясь, взмолился непоколебимый юдекс, — не надо… — Но ты ведь хочешь? — И вновь горячее дыхание опалило нежную кожу оттянутых ягодиц. — Признайся, Нёви, что однажды мечтал примерить на себя извращенную фантазиями маску. Поцелуй за поцелуем, оставленные на покрытой чешуйками коже, растворялись в океане непомерного блаженства. Касание за касанием захлестывала в груди безбрежная волна эмоций, что пересекала грань непоколебимости и достигала пика обнаженности. Его натура точно выплывающая сквозь нежно-белые тучи луна — осторожная и непроглядная, прячущаяся. Но как только прояснятся небеса, увидеть можно не только драгоценные отливы и очаровывающий свет, но и миллионы звезд, что похожи на его сладкие стоны. — Ризли… мхг… — И точно нить терпения рвется, и нахлынывает волна чувств, которая остается следами хаотичных поцелуев в области промежности, — остановись… Не надо там… И сколько бы не слышно было этих молящих слов, сколько бы не звучало препирательств на почве смущения, тело говорило об обратном. Тело молило и желало, пылало и покрывалось испаринами, всякий раз расплывалось дрожью, когда язык скользил по плотно сжатому колечку мышц. Подавленный стон эхом терялся средь сводчатых потолков, и плыло буйными фантазиями драконье сердце, точно заласканное хищными прикосновениями внизу. Будум С толикой аккуратности и непомерного желания, что в большей степени преобладало над разумом, вторгся внутрь чужой язык и, извиваясь, прошелся по стенкам с неистовой лаской. И неудержимо вырвался из уст сладкий стон, что с головой утянул двоих мужчин в пучину наслаждения. Стыдливо прикрываясь руками, Нёвиллет старался заковать цепями в глотке стоны, сдержать страстные порывы внутри, что огнем обжигали и когтями раздирали горло. На последнем дыхании он шевелил губами и столь сладко тянул имя мужчины, точно задыхаясь в порыве наслаждения: — Ризли, пож-жалуйста… — умолял он о большем, — ещё… немного и… От сцепившего горло удовольствия когтями пытался уцепиться за мокрый кафель, пальцами скользил по полу и полной грудью выдыхал затмевавшие тихие хлюпанья гортанные стоны. Последние остатки самообладания растворились вместе с пронизывающим толчком языка внутрь, крохотные стекляшки разрушенной стены непоколебимости вонзились в сердце с новой силой, и кровь потоком разлилась по сосудам. Налились заметной краснотой и щеки, и мочки ушей, и чувствовалось, как пылко растекается по телу возбужденность. Как шаг за шагом распространяется по нервным окончаниям необходимая для пика капелька той страсти, что со стоном излилась и растеклась по стволу пульсирующего члена белесым семенем. Будум Поднятое на руки дрожащее тело Нёвиллета оказалось пушинкой средь водной глади, которая отражала его туманный взгляд желаний и хранила его печаль, скрывала горькие драконьи слезы. По сравнению с разгоряченными телами она казалась ледяной, ошпаривала морозом и до костей пропитывала чем-то необыкновенным. Рядом отливали серебром выступы широких ступеней, и в толще проступала сквозь клетки поверхности белизна кораллов, которые качались от каждого неспешного шага Герцога. Смущенно вжимаясь в его грудь, Нёвиллет прислушивался, как приятно ласкает слух сердцебиение мужчины. Рвут на лоскуты сердце острые драконьи когти и до крови впиваются в нежную плоть Ризли, оставляя рваные следы на спине. Сбивается дыхание, и от прикосновений замирает сердце, когда погруженный до груди в воду и опущенный на ступени Нёвиллет чувствует, как нежными касаниями внизу проходит мужчина. Как ловки при этом пальцы, что краем задевают головку члена и шажками спускаются ниже, подбираются к промежности. Драконья чешуя в воде переливается лазурью и синевой, и рябь волн прячет от острого взгляда подноготную всех торопливых действий Ризли. Рвется последняя струна чарующей скрипки, и прерывистое дыхание срывается на тягучий стон боли, вместе с когтями, что впиваются в старые шрамы Герцога. — Тише, тише… — Тяжелое дыхание отнюдь не только от боли, — это всего лишь палец. Обожженный морозной водой Нёвиллет стал слишком чувствительным и невероятно откровенным, чтобы таить и сдерживать внутри обнаженную и манящую открытостью натуру. Слишком тягучи и приятны были ласки внутри, и даже единственный палец вскружил голову до помутнения мыслей. В сердце едкий огонь прожигал дыру, и срываемый на хрип стон доводил до экстаза Герцога, что исследовал не только оболочку жадными покусываниями, но и внутреннюю часть партнера: изводил прикосновениями и растягивал. Сегодня как никогда он узок, точно старается отвадить от пенетрации, однако драконье тело беспощадно просит об ином, молит в болезненном жаре и задыхается в стонах. Ещё один палец глубоко проскальзывает внутрь под надрывный стон Нёвиллета, скользит по стенкам и задевает простату, аккуратно давит, заставляя сдавленные вздохи перерасти в иное. Нечто более приятное. Более захватывающее. Что утянуло бы обоих в беспросветную пучину вожделения, где только вода и пенные волны омывали бы их страстные желания и переплетенные в поцелуях и объятиях тела. — Скоро боль утихнет, потерпи немного, Нёви. — Нежно скользит языком по плотно сжатым и искусанным губам. — Солёный… точно океан. Ощущения внутри сравнимы с приливаемой волной удовольствия, что от толчков постепенно набирает силу и чувства, чтобы полностью омыть запутавшуюся в смутных переживаниях душу. Раскрытая книга его сердца теперь легко читаема острым взглядом Герцога, и вырывающиеся стонами вздохи заглушаются жадными поцелуями, клыками, что оттягивают нижнюю губу, и языком, который внутри исследует рот Нёвиллета и скользит по нёбу. — Ещё немного, — сквозь прерываемые поцелуи надрывно рычит Ризли, — ещё немного и будет хорошо… Однако будет ли…? Ведь вопреки всему пусть и неярким, но пламенем горит и трепещет неведомый огонек в сердце Нёвиллета, пусть и не по-настоящему, но точно углем прожигает тонкие стенки, похожие на хрупкое стекло. И вязкостью на языке распространяется не щадящая боль реальности, что с чувствами внутри расплывается витиеватыми линиями и утягивает его на дно вместе с мучительным… Будум Давящее острие ступеней неприятно очерчивало на пояснице красную продольную линию, и преломляющееся в воде изображение вместе с идущей волнами рябью туманили обзор. В толще лазурных волн виднелись только витиеватые локоны волос восседавшего на нем дракона, которые стыдливо укрывали его затуманенный страстью взор от дразнящих зрачков Ризли. И пятнами красок на холсте оставались мимолетные прикосновения, со временем захватывающие его целиком — пальцы Нёвиллета аккуратно огибали головку и точно специально задевали пульсирующие в быстром вальсе вены. С дерзким нетерпением терся промежностью он о напряженный член и из-под опущенных ресниц наблюдал, как сводились к переносице брови Герцога, как тот глубоко выдыхал и мучительно сглатывал от нетерпения. Обожания. Зверского желания. Ведь не иначе, как белесая луна вскружила голову потерявшемуся в галлюцинациях наслаждения волчонку; не иначе, как её рассеянные блики взбаламутили чистые воды Фонтейна, что охраняли его покой. И словно дикий рык сорвался с припухших губ, и Ризли пальцами впился в талию Нёвиллета, рывком поднимая его над собой, чтобы поверхность отразила непомерно тягучие картины неискаженного тела. И ненадолго задержать взгляд на манящих изгибах, на сочившимся и набухшем члене и на острой, точно резец, драконьей чешуе. И не нужно было лишних слов: Нёвиллет и сам понимал, что от неутолимой жажды давно плавится сердце партнера, и нечто из глубинных вод зовет его за собой, размывает тело и окрашивает в нежно-голубые тона и белизну волн. Взвитые огни точно сменили ночь на день, и вместе с чувствами взметнулись ярким пламенем, когда покорный юдекс медленно опустился на головку члена, внутри ощущая приятную вязкость, что скользила по стенкам. Нетерпеливость пожирала, и время неукротимо утягивало на дно: не успел он свыкнуться с холодными водами, что внутри окутывали шипами, с горячим органом, что пронизывал и без того узкий вход, — как сиплое рычание со вздохом вырвалось наружу. В беспросветном тумане вожделения Ризли забылся и потерялся, и сжатые пальцами бока пронзила глубокая боль, что отразилась в протяжном стоне юдекса. Точно ненасытное животное, он пытался насадить больше, войти глубже и почувствовать трение внутри; Нёвиллет же, как принимающая сторона, — вобрать больше. Однако вода — не смазка, и боль от проникновения точно током распространилась до кончиков пальцев, импульсом прошлась по костяшкам хребта, словно выворачивая наизнанку. — Больно, — внутри остервенелые нити оплетали громко бьющееся сердце, — Ризли… подожди… И точно замерла в пространстве сорвавшаяся с подбородка слеза, так и не разбившись о стеклянную поверхность водной глади. И заглушенные яростным громом снаружи всхлипы обернулись протяжным стоном, когда внутреннее содержимое его тела точно пронзили насквозь мечом. Когтями Нёвиллет вцепился в содрогнувшиеся плечи партнера, и с тихими мольбами обратился к нему: — Совсем чуть-чуть… Дай привыкнуть!.. Мхг… — Однако мольбы прерывались хрипловатыми стонами, и, двигая тазом, Ризли продолжал удерживать его над собой. — Садись, — в сиплом рычании растворялся его голос, — до основания. Постепенно утихала боль от остервенелых толчков хищного животного, превращалась в стыдливое хлюпанье воды и захватывающую с головой эйфорию, что точно водопадом укрывала обоих и омывала от похотливых желаний. Теперь вволю властвовало лишь довольство и наслаждение, теперь сидящий сверху Нёвиллет сквозь пышность ресниц взирал на раскрасневшееся лицо Герцога, чьи руки беспорядочно останавливались на его теле и ласкали в самых разных частях. Появляющаяся лишь на мгновенье головка члена или ствол, бликами украшенный живот или затвердевшие от возбуждения соски. Языком он проходит только по губам, проникает внутрь и столь близко рассматривает сузившиеся иголки-зрачки и укрытые туманом эйфории радужки. Пороки и мысли превратились в ни с чем не сравнимую реальность, накатившие волной эмоции излились громкими стонами. И даже непоколебимый юдекс растерял всю недозволенность и неприкосновенность: в порыве наслаждения на всю длину насаживался на член, дрожащими пальцами цеплялся за спину и вновь как первый раз чувствовал всю неудержимую бурю в душе. В конце концов лишь смерть разлучит их, но до того злосчастного часа он хотел сделать все правильно, отдать замок от сердца в те руки, которые нежно приобнимут его за спину в момент одиночества, и до дикой боли, точно боясь отпустить, сожмут в процессе настоящего «обнажения». Что в этот момент пробираются сквозь толщу воды и нежно огибают головку; в холодные ладони, которые сейчас водят верх-вниз по стволу и доставляют с головой приливаемое удовольствие. И до бушующего внутри урагана экстаза насаживался Нёвиллет, до самого основания вбирал в себя всю длину члена и бедрами скользил по промежности. В чувствах не важна техника или умелость, здесь важны эмоции и желания, что сливаются в единую симфонию остающихся вязкостью на языке стонов и сладких поцелуев, дурманящих запахов сцепившихся тел. И только инстинкт велит не останавливаться, только он заставляет с головой тонуть в безудержном удовольствии и развращенном желании. И бешено колотящееся сердце тому яркий пример, и слившиеся желания скручиваются внутри живота. Слишком хорошо. Слишком захватывающе. Слишком горячо. На последние аккорды души не хватает сил, и сбившееся дыхание перерастает в последний надрывный стон, которой точно цепляет за душу вместе с растекающимся в толще воды семенем. И когти, до пронзительной боли и до красных потертых царапин сжимающие кожу, отпускают. И вздымающаяся от усталости грудь теперь прижимается к груди Ризли, что всё ещё тяжело дышит, всё еще сжимает его ягодицы и последними толчками-движениями с сиплым рычанием изливается внутрь. Тянется к сладко-манящим губам и целует. На душе точно осели пылевые частицы, и утихли штормовые волны эмоций — удовлетворенные и по уши зарытые в чувствах близости оба потеряли связь с реальностью, утонули в любовной эйфории. — Ризли, — в довершении шепчет Нёвиллет, лицом зарывается в израненную грудь. — спасибо, что… — но не находясь с ответом, просто замолкает, и невесомые капли слез холодом омывают щеки мужчины. *** Снаружи по стёклам хлестает ливень, и вспышками молния пронзает величественные иссиня-черные небеса. Бликами исчезающий свет падает на опущенные ресницы и покрасневшие уголки глаз, на растертые по щеке слезы непреклонного юдекса. И пальцы правой руки, которые точно омыты пенным морем, мутнеют и растворяются, бледнеют и исчезают. И капля с прилипшей ко лбу челки срывается, украшая хрустальной дорогой дрожащие ладони, когда Ризли утирает волосы махровым полотенцем. Нёвиллет почтительно и покорно устроился на полу, Герцог же «восседал» — согнувшись от тяжести забытых переживаний и понурившись — на скомканных простынях его кровати, где ещё совсем недавно растекались лишь сладкие грёзы и стоны. Теперь же таится давящее безмолвие. Тревога новой отрезвляющей волной окатила сердце и, точно иглой, засела, по капле испуская кровь: лицо его постепенно теряло свои краски. И даже ладони, что аккуратно удерживали полотенце в скором времени ослабили хватку, нарочито прошлись по влажным прядям и захватили одну, что точно вода утекла сквозь пальцы. Лишь небольшие остатки волос, словно глубокий шрам, остались на кончиках, которые он аккуратно, будто боясь потерять, поднес к губам и невесомо поцеловал. — Скажи, почему…? — Болезненно выдохнул мужчина. — Почему так должно было случиться? — Драконы умирают и возрождаются, — пытаясь скрыть в голосе ноты горечи, отвечал ему Нёвиллет. — Это был лишь вопрос времени. — И твоя «лихорадка»… предупреждение? Ты ведь знал…? — Лишь желание тела проститься с любимым. — Густые серебристые волосы волной опали на оголенные плечи, что с поцелуем в макушку вздрогнули. — Прости, — захлестнувшее волной отчаяние сквозило в голосе. — За сегодня… за всю жизнь… В этот раз я не должен был тебя оставлять и заставлять. — Это была моя прихоть, Ризли… Здесь нет твоей вины. — Не уходи. — И дернулись иголки-зрачки, услышав это; и украсили закрывшиеся веки пышные ресницы. Ведь времени и правда не так много. Казалось бы, впереди целая вечность и бессчетное количество дней, но когда осознаешь, когда понимаешь, что твой срок отмерен, вся свобода мгновений сковывается цепями, становится безразмерно тяжелой ношей на плечах. И все эти понятия довольно субъективны: года, месяца, минуты и секунды — и для нас, простых существ, нет ничего долгого и вечного, что выходило бы за рамки этой счетной системы. Безразмерно «долго» тянущееся время не замрет никогда, отсчитывая секунды смерти. И навеки скованное потерей сердце останется с этой болью, беспокойной и томящей. Ризли кончиком носа прижимается к его холодной щеке, ощущает уловимый запах морской глади, что полосами пробирается по его лицу. Соленый запах, въевшийся в его кожу, теперь стал невыносимо гадким и противным, однако мужчина лишь сильнее цепляется за исчезающее на глазах тело. — Прошу, побудь со мной еще немного, — Слова покрываются шероховатой корочкой инея и застывают на губах. Больно расставаться и прощаться, и страшно навсегда закрывать угасающие глаза. — Ты знаешь, я не хотел, чтобы ты видел мои страдания… — еле шепчет Нёвиллет. Уже и губы не так чувствительны, и тело постепенно растворяется да просвечивается, омываемое невидимыми волнами. — Поэтому не говорил об этом раньше… Ведь в последний миг приятнее разделить сокровенные эмоции, и пусть лучше нас захватит волна удовольствий, чем скорби. — Глупый дракон…! — дрожью расходится голос Герцога. Никогда ещё он не позволял себе подобной слабости. И не позволил бы. — Почему ты так обесцениваешь свои проблемы…? — Отнюдь. Я живу немало лет и видел настоящие смерти. Видел всю тоску человечества, — морская волна приливом уже забрала половину его тела, и сквозь зеркальность Ризли мог глядеть лишь на свое отражение. — Мои проблемы лишь капля море в омывающем Фонтейн океане. — Пожалуйста, не уходи… вернись… Нёви… — молил Ризли, сквозь дрожащие пальцы наблюдая, как мутнеют перед ним краски тела и как болезненная истома накрывает дракона. Похож… так похож на утекающую сквозь пальцы воду… — Может быть, в одну лунную ночь, когда неспешной волной воды будут омывать берега… — губы в последний раз растянулись в неясной улыбке, и всю боль потери скрыли густые ресницы. — Только дождись… если мне все же суждено возродиться, то мы обязательно увидимся вновь… Ещё не исчезнувшие на левой руке кончики пальцев прикоснулись к взлохмаченной копне волос на макушке, легли поверх и тут же распались на капли. Пенное тело перед ним расплылось густой волной, что омыла лазурные ковры и мебель, что затесалась средь голубых бликов от витражных окон. Ведь очищенное от хмурости небо теперь обнажило несравненную красоту звезд и молодого лунного серпа. *** За минувшее время успокоились обильно идущие ливни, и только мелкий дождь накрапывал свою песню по ткани черного зонта, что терялся средь ночной мглы. И следы терялись в мокрой траве, которая под легким ветром качала «тельцами» и лепестками тянула к нему «ручонки». Спокойный и холодный взгляд Герцога был направлен вдаль, где рассеяно клубились белесые облака, что скрывали нагую красоту луны. Сегодня как никогда ярко она освещала спокойные волны океана и пологий берег, на котором мерцали темнозвёздники — прекрасные создания, символизирующие непоколебимость и чистоту. Шумом стоял прибой, и лазуритом блестели волны, что поглощали зашедшего по щиколотку в воду человека. В руках мягкая ткань черного зонта загибалась от несильного ветра и теребила завязанные поминальные ленты в его руках, что нежно опустились на волны. Холодная вода обволакивала кожу, и приятно на дно утягивал зыбучий песок. В зеркальном отражении только ленты да он; и всё та же рябь как когда-то искажает картины реальности, в которых грезами становятся лишь слезы, срывающиеся с подбородка. — Нёвиллет, — тихо-нежно звал он и из-под опущенных ресниц всматривался в размытые волны, украшенные лунными бликами. — Возвращайся… домой. Я буду ждать тебя здесь… Только вернись… обязательно возвращайся назад… Нёви… Несильной и ласковой волной вновь омылись щиколотки, и воды, точно оставляя невесомый поцелуи на коже, в рассеянной тьме лунной ночи покрылись серебристыми бликами. Я буду ждать сколько потребуется… Нёвиллет.