Не скрипи

Я заблудился.

Без преукрас, без недомолвок — заплутал.

Я пробудился,

Где-то проснулся и уже куда идти не знал.

Я оглянулся.

И увидел толпы, где ни одного, кто бы сиял,

Я ужаснулся, –

Как пуст был каждый, кто мой взгляд цеплял!

Я покачнулся,

И все они бездумно то же сделали за мной,

Я встрепенулся,

«Не повторяйте, вы уродливы, я не такой!».

Я усмехнулся,

Не сразу понимая, — то мой силуэт сверкал.

Я как очнулся, –

Найдя себя в бескрайнем отражении зеркал.

Это должно было случиться. Но не так. Арсений давно стал замечать как меркли чужие глаза, как ловко обходились важные темы и как гладко соскакивали с ответных признаний в любви. И многое другое, что могло бы стать просто сложным этапом, стоило вовремя признать, взять ситуацию в свои руки, захотеть исправить. Обсудить. Чего стоит двум взрослым людям простого человеческого поговорить? Видимо, многого. Арсений не знает что именно толкнуло его в спину в тот момент, когда он вставал на одно колено перед женщиной, с которой прожил четыре года, в самый шаткий период их отношений. Быть может, давящая со всех сторон орава родственников, собственное внутреннее «уже надо, пора», что к сорока годам яро бесновалось внутри и донимало по ночам тревожными мыслями. Или страх. До пересыхающего горла страх задумываться, что одним разговором можно было всё перечеркнуть, лишиться многих лет их истории: ухаживаний, тщательно выстраиваемого совместного быта, удобств и самого человека, с которым комфортно существовать под одной крышей, с которым ему, пусть и смутно, но виделось будущее, с которым чувства когда-то толкали и на более безрассудные поступки. Поэтому хотелось связать их. Это должно было стать решением. Вдохнуть в них обоих ощущение чего-то нового. Следующего этапа, в котором, — он обещает себе, — они и разберутся со всеми недомолвками, будучи уверенными в совместном будущем, в верности, в серьёзности намерений. Арсений не желал смешивать значимую дату с каким-то другим праздником, зная, что для его возлюбленной это было важно, оттого идея сделать предложение в Новый год даже не рассматривалась. И пришлось немного поторопиться, успеть спланировать всё красиво. В первый день зимы. Только вот дата осталась просто датой. Хотя, если бы так было принято, Арсений бы пометил этот день в календаре чёрным. Как и практически весь последующий месяц. Но это всё, видимо, должно было случиться. Так позорно, так больно, так уродливо, но рано или поздно его сердце всё равно бы исполосовали резкими признаниями, — что давно за него не держались, что давно нашли опору в другом, — и ушли бы так же быстро, без малейших сожалений, отрезав всё одним «нет». И Арсений бы точно так же винил себя за невнимательность, за игнорирование, за малодушие. Не покидала бы мысль, что он мог что-то сделать. И родственники, успевшие привязаться к будущей невесте и уже пару лет как представлявшие их чудесных детишек, так же вздыхали и смотрели бы на него не то с сожалением, не то с разочарованием, когда узнали. Но представить было сложно, что в столь трудный период, он останется ещё и без последней своей радости, без того якоря, что уверенно держал на месте в любой шторм — она забрала с собой его вдохновение. Поначалу была ломка: Арсений привык забываться в музыке, доставал инструмент по нескольку раз на день, пытался хоть как-то проникнуться, но вид любимой скрипки доводил чуть ли не до тошноты. Если он пересиливал себя и играл, раздражала каждая малейшая ошибка, каждый раз, когда пальцы со смычком в напряжении потрясывало и на свет рождался фальшивый звук. С тех пор самое драгоценное спасение медленно превращалось в его проклятие. И болело невыносимо. Болело от мысли, что он не может ничего сделать и каждый раз, когда пытается — всё заканчивается грузным «продам её к чертям». Он больше никогда не сможет вернуться к ней — твердила категорично уже отчаявшаяся часть внутри. Месяц проходил в постоянном самобичевании. Арсений никогда в своей жизни настолько не уходил с головой в работу — была ведь скрипка, что душу лечила похлеще всяких антидепрессантов. Она словно пела в его руках, растекаясь по всем ноющим ранам, разрешала отключиться от них на столько времени, на сколько он сам захочет — до болезненно затёкших рук, до стёртых краёв бумаг с нотами, оставшихся ещё с учёбы в музыкальной школе. И музыка не пропадала, когда он откладывал инструмент, она наполняла его надолго. Оставляла после себя невероятную лёгкость, расслабляла, давала почувствовать себя творцом, искусство которого исцеляет всех, кто того хочет. И зажигает глаза тех, кто его видит. Арсения не так волновало, что его в этом обычно не поддерживали: тех, к кому музыка не могла проникнуть в сердце, больше было жаль. Однако, резкое «не скрипи, уши вянут уже» от человека, который некогда был так любим, а теперь уходил, собирая все до единой вещи и по-детски недовольно хлопая дверью, — ныло в груди. И сейчас он не может исцелить даже самого себя, а глаза зажечь и вовсе звучит как небылица. — Арс, ну сколько можно хандрить, — расталкивает его Матвиенко, когда в очередной раз получает отказ выйти в свет на выходных и в принципе хоть куда-то помимо работы. — Так и до депрессии недалеко, не всё у тебя потеряно ещё, поднимайся давай! — Отвянь, Серёж, ну какая депрессия, девять утра субботы, что ты от меня хочешь, — мычит он и не даёт сдёрнуть с себя одеяло. Лишь плотнее оборачивается в него, уткнувшись лицом в подушку. Арсений успевает раз двести пожалеть, что когда-то дал другу дубликат ключей от своей квартиры. Раньше, ещё до того как он решил съехаться со своей почти благоверной, Сережа часто оставался у него, приезжая в Питер. И точно так же частенько вытаскивал его из выгораний, дел, нагрузки на работе — как чувствовал, когда Арсению херово и нужно быть рядом. Но на то они и дружат уже больше десяти лет. — Есть возможность сегодня попасть на концерт симфонического оркестра, если ты не будешь продолжать пародировать овощ, а начнёшь уже шевелиться в направлении шкафа. Давай, ты же любишь всю эту ебаторию: живая музыка, все дела, может вдохновишься и твой творческий застой скажет аривидерчи. — Нет, Серёж, ты правда сбрендил. Какой концерт, ты моё лицо помятое видел? Я буду выделяться в зале бледным пятном или ещё хуже — усну. Надо признать, идея была хорошей и очень даже заманчивой, Арсений давно не ходил на подобные мероприятия, но сейчас сил попросту не было. Не столько моральных, сколько физических — не скажешь ведь этому переживательному придурку, что он лёг от силы пару часов назад и глаза до сих пор не разлипались от усталости. — Не раньше меня, уж точно, — фыркает Матвиенко себе под нос. — Арс, ну вот что ты отмазываешься. Может музу себе какую подхватишь там… ну ты понимаешь. Не на одной свет клином сошёлся, тем более ты вообще не виноват, что так сложилось. — Отличный стендап, я оценил твои старания, а теперь свали из комнаты и дай мне нормально поспать, пожалуйста. — Как знаешь, — разочарованно тянет он, хотя и нотка довольства в тоне проскальзывает — ещё бы, не нужно почти два часа слушать сплошную инструментальную классику, от которой тащился его дорогой товарищ. — Ну хоть Новый год уже придумал где и с кем справлять? В его сторону летит какая-то скомканная тряпка с ближайшего стула, и Серёжа с понимающим «ладно, расскажешь позже» наконец ретируется греметь посудой на кухню.

***

Небо хмурое с самого утра, а ближе к горизонту тучи и вовсе чернеют. Антона это всегда завораживало. Хотелось лечь на землю и подолгу смотреть в глубокое серое небо, пока все вокруг снуют туда-сюда, не поднимая головы. Оно казалось зеркалом. Отражало весь Петербург. Эта зима была непредсказуемой. Одновременно красивой, блестящей, хрустящей под ногами свежевыпавшим снегом. Пахла свежестью, чистотой, словно белая только-только выстиранная простынь. И в то же время могла заполнять дороги грязной слякотью, заливать дождями, сыпать градом и дуть таким ветром, что из дома было не выйти. И только гадать оставалось какая погода ждёт город под Новый год, поскольку даже прогноз в интернете не всегда предугадывал её сюрпризы. — Поз? Привет, — немного озадаченно принимает звонок Шаст и прикрывает рукой динамик от ветра, чтобы его было слышно. — Антоха, слава богу! До тебя не дозвонишься, — с упрёком звучит голос друга, но на душе сразу теплеет. Как давно он его не слышал! — Извини, забегался тут. Ты как? Почему звонишь? — осторожно интересуется Антон. — Тебя, дурака такого, ругать. Почему не попрощался даже, я узнаю, что ты смотал только от мамы твоей! Что за дела? Переезд в Питер стал для Антона новым этапом в жизни. Оставить там всех — близких, семью, друзей, сам город, в котором он родился и прожил всю жизнь — было решением спонтанным, но уже безвозвратным. Нет, он не переехал из-за выгодного предложения по работе, не приехал к кому-то, его не охватил кризис среднего возраста, отнюдь. Шастун сбежал. Не от трусости, а от безвыходности. — Прости, там были причины… думаю тебе всё равно разболтают. Так что… Он слишком жалел. Жалел, что решился на такой серьёзный шаг — признаться в своей ориентации. Решил, что может рассчитывать на поддержку, заслужил хоть как-то быть принятым, а не жить, вечно прикрываясь какой-то мнимой девушкой, с которой не может никого познакомить. Был хорошим другом, приятелем, сыном, которого можно было бы и простить за то, чего он даже не выбирал. Но, видимо, где-то просчитался, раз даже близкие люди после признания либо делали вид, что всё хорошо, а после пропадали, либо сразу высказывали всё в лицо, словно он в преступлении каком сознался, и просили держаться подальше. И он. Тоже отверг. Антон даже имя старается не вспоминать, потому что… да к чёрту. Шаст переехал, чтобы никогда его не вспоминать и не собирается. Было бы ожидаемо, если бы его просто не любили в ответ, Антон был к этому готов. Но его высмеяли, прогнали и отреклись от всех лет общения — в это до сих пор не верится. Позор, который он пережил за последние несколько месяцев, невозможность хоть как-то отвлечься от всего, что напоминало об одном и том же человеке, разочарование в своём круге общения и мысли, что давно пора было что-то менять толкнули его в направлении этого серого, но большого и живого города. Диме попросту не хватило сил признаться, всё равно Антон уже решил уехать — хотелось, чтоб хоть Поз запомнил его как хорошего товарища и хоть иногда звонил. Из всех лишь мама перед отъездом с сожалением пригладила склонившуюся к её плечу кучерявую макушку, уверив, что отец рано или поздно перебесится, и тогда Антон сможет без проблем их навещать. А ведь он в ней больше всех сомневался. Думал, что не простит, взбесится, что сын ей столько времени врал, что внуков ей теперь не понянчить, что отца теперь успокаивать долго придётся. Но вот оно как в жизни бывает. Даже с переездом поддержала, ни словом не упрекнув за то, что бросает родителей одних на старости лет, хотя до этого ещё и правда далеко. Только отчего Антон решил, что большой и живой город его ждал — неясно. Кроме прогулок по новым местам и людным улицам ничего и не помогало справляться с перманентным ощущением своего одиночества. Потому что здесь его встретили точно такие же пустые стены съёмной квартиры, как и в Воронеже, зачем только менял приевшийся интерьер на новый? Утешало одно: это всяко лучше запятнанной репутации, что осталась там. Дышалось тут легче. — Да уже разболтали — мама твоя. Не скажу, что это большой сюрприз. Ты так на своего Эда глазел в последнее время, там даже слепой бы увидел. Хотя я и раньше догадывался. — Кхм… Дим, давай про него больше не будем, — моментально одёргивает Шаст. — Мы неудачно поговорили и попрощались не на самой лучшей ноте. — Так ты из-за него уехал что-ли? — Не только, но и это сыграло свою роль. Извини, тут шумно очень, неудобно говорить о таком, давай позже, хорошо? — телефон норовит выскользнуть из рук прямо на мокрый, скользкий тротуар, когда Антона в толпе в очередной раз нечаянно задевают локтем. — Ладно, давай, Шаст, не забывай звонить, — по-отечески наставляет он. — Можешь даже ныть о своих кавалерах сколько влезет, у меня опыт в выслушивании имеется. Знаешь сколько Катя мне про своих болтала, когда мы ещё на стадии пере-дружбы, недо-отношений были! — Спасибо, — посмеивается Антон, примопиная их историю, — это, конечно, вряд-ли понадобится, но буду иметь в виду.

***

Скрипка, казалось, уже начинала покрываться пылью, без дела залежавшись на верхней полке в шкафу. Ночью Серёжа уехал обратно в Москву, поздравив с наступающим и оставив ему подарок, точно охарактеризовывающий фразу «на свой вкус» — колонку. Первая реакция была удивление: да, Арсений же ярый тусер, необходимая вещь! Однако, инструкция по применению прилагалась от самого же Матвиенко: «если ты не идёшь к концертам, концентры идут к тебе» и кинутый в чат сборник со всеми композициями оркестра, которые они не послушали в живую. Так сказать — погружайся не хочу. Арсений всё закатывал глаза на тягу вернуть в его жизнь музыку, но всё равно искренне поблагодарил — было приятно внимание и видно, как Серёжа о его состоянии печётся. Да и новогоднее настроение хотя бы замаячило на горизонте, чего даже поставленная в коридоре ёлка и висящая на подоконнике гирлянда не могли наколдовать. Но вечно быть ему нянькой Серёжа всё равно бы не смог. Он уехал только вчера, а квартира уже погрузилась в давящую тишину, которая скорее сбивала с толку и раздражала с непривычки, а не вызывала умиротворение и спокойствие, которое раньше чувствовал Арсений, живя один. Ведь именно эта тишина сейчас и провоцировала самые громкие и непрекращающиеся мысли в голове. В числе которых ещё одна, крайне угнетающая: ему не с кем встречать Новый год. Странно задумываться об этом на утро тридцать первого, но, наверное, уже пора. Арсений на мгновение жалеет, что не принял предложение уехать с Серёжей и отметить в Москве. Тем более, что париться с организацией праздника и по поводу компании не придётся, всё уже решено. Но вновь задумывается о том сколько это лишних хлопот, — а с поездками в другой город у него действительно сплошной нервяк, особенно с внеплановыми, — сколько трат и какая ответственность постоянно быть бодрым, улыбчивым, весёлым, чтобы не портить праздник всей компании. И вполне справедливо приходит к выводу, что календарь обновить — и то задача непростая, сойдёт за выполненную традицию и какой-никакой праздник. Только вот мысль про ответственность сразу порождает идею получше. Руки сами нашаривают скрипку, цепляя за ручку на чехле, и стаскивают с полки, куда, в самый дальний угол, в ярости затолкали после последнего порыва что-то сыграть. Возможно, это последний выход из ситуации, который Арсений ещё не опробовал. Он оббегает взглядом комнату, вспоминая куда успел убрать Серёжин подарок. Сейчас он вдвойне благодарен за него. Город оживлён как никогда. И поначалу Арсений чувствует себя лишним в этой новогодней суматохе. Все спешат по домам, к семье, чтобы не пропустить ничего из подготовки к празднику, по делам, которые ещё нужно успеть в этом году, а он будто бы чересчур выделяется в толпе своим неспешным шагом и слабой дежурной улыбкой. С инструментом в одной руке и колонкой в другой. Идеи как таковой и не было. Просто в голову пришло, что раз сейчас он не может играть только для себя, ему необходимо, чтобы кто-то ещё был слушателем, пусть и невольным, чтобы музыка была не в пустую и чтобы музыка в принципе была. Пусть и никакой уверенности и гарантии, что хоть что-то из этого выйдет. Сильной боязни перед общественностью он не имел, тем более когда это просто толпа случайных людей, которые наверняка привыкли к уличным музыкантам, научились не обращать внимания или забудут через минуту, что ещё лучше — всем сейчас не до этого, а на Арсении лежит ответственность сыграть хорошо во что бы то ни стало. Сразу вспоминаются экзамены в музыкальной школе, когда за пару дней до них от нервов бумаги с нотами валились из рук, желание всё бросить возрастало в геометрической прогрессии, а смычок как осиновый лист дрожал в пальцах на репетициях. Но в самый ответственный час, он был собран как никогда прежде: с ровной выправкой, отточенными движениями и, словно отключившись от мира в тот момент, идеальной игрой на скрипке. И гордился собой неимоверно — так, что спустя года помнит это ощущение. Конечно, он не рассчитывал на новогоднее чудо, в котором с первой же ноты чисто сыграет всё что угодно, а лишь хотел убить время до вечера не в полном одиночестве, воплотить давнюю задумку, а заодно и отписаться Серёже, что не падает тут духом в такой день и даже нашёл применение его подарку. А чудеса это что-то по-детски наивное, совсем не для него. Партию пианино включает на колонке почти неслышно — пока настраивается, найдя более-менее спокойное и удобное место в небольшом сквере поблизости, и достаёт скрипку. Трепет разрастается в груди от того, как идеально, правильно и гармонично инструмент смотрится в его руках. И только сильнее хочется оттянуть момент: он не знает простит ли себе такой провал и сто раз жалеет, что хотя бы не попробовал разыграться дома. Но отступать уже не было смысла — даже хуже, чем прилюдно провалиться. Лучше так, чем продолжать упиваться надеждами, что есть что-то, что способно вытянуть его из этой ямы, но попросту не решаться пробовать. Ноты с собой тащить было незачем — он собирался играть только те композиции, что были отточены годами, в них он был уверен и становилось в разы меньше шансов сбиться. Да и погода вряд-ли бы позволила вытащить ценные, исписанные помарками и важными учебными заметками ноты: снег шёл пусть и совсем лёгкий, почти незаметный, но ветер даже смотреть нормально не давал, раздувая волосы во все стороны, пока Арсений не накинул капюшон. Собраться с мыслями в нужный момент становится мягко говоря непросто. Он старается не смотреть в лица заинтересованно оборачивавшихся на него прохожих, надолго задерживается, копаясь в плейлисте и подбирая какую песню первой поставить на колонке. Старается как может оттянуть неизбежное, прекрасно понимая, что только больше себя накручивает. Но всё равно решается, чувствуя как почти всё тело немеет от напряжения, стоит первым нотам вступления прозвучать в исполнении пианино. Приходится, пока есть время, сделать музыку погромче и занять уверенную позу — место сомнений только в мыслях, на деле же просто нельзя выдавать своей неуверенности, это рушит всё. И только на пару секунд прикрывает глаза, прежде чем подобраться всем телом, выдохнув и сосредоточив взгляд на немного порозовевших от мороза пальцах, занявших нужную позицию над струнами. Музыка льётся. С уверенным вступлением, с первым же протяжным звуком, разнёсшимся по улице и слившимся со спокойной и безупречной партией пианино. В голове сумбур — скрипка совершенно не затыкает мысли, оттого продолжать всё труднее, особенно, когда даже в заученной до блеска и сыгранной несметное количество раз песне, он сбивается. Выходит из этого ловко, сыпровизировав наверняка даже незаметно для окружающих, но самого грызёт — ошибся, ошибся, ошибся. И хоть по виду и не скажешь — внутри сразу рушится весь флёр волшебства, становится не по себе, хочется сразу же прекратить, выключить, плюнуть на всё и никогда так больше не подставлять себя в погоне за грёбаным капризным вдохновением. Но он стоически доигрывает композицию с напускным спокойствием и даже, назло внутреннему критику, не давая себе время подумать, включает следующую. Он просто не мог её не сыграть. Сейчас эта музыка идеально отражала всё, что творилось на душе, пусть он давно к ней не возвращался и наверняка снова облажается где-то в середине или под конец, но он сыграет, хотя бы ради себя. И только из колонки раздаются первые аккорды пианино, Арсений слегка расслабляется, наслаждаясь переливами излюбленной мелодии. Переступает с ноги на ногу, покачиваясь вперёд-назад всем телом, тем не менее уже держа наготове смычок в правой руке и изящным движением поднося к струнам. Сглатывает, замечая как сильно пересохло во рту от волнения, перед самым вступлением чуть запрокидывает голову и выхватывает за закрывающим обзор капюшоном серое небо, поглубже вдыхая свежий морозный воздух и на полсекунды прикрывая веки. Господи, только бы не ошибиться, не провалиться. Только бы почувствовать… Стоит опустить смычок на струны и голову вниз — он выцепляет взглядом заинтересованные серо-зелёные глаза. С первых нот произведение сразу быстрое, сложное, живое, отвлекаться от пальцев, резво сменяющих положение и занимающих нужные места на грифе было непростительно, но Арсений оторвать ответного взгляда не мог и объяснить это наваждение тоже. Парень напротив стоял, замерев словно статуя, и почти не моргал. Он так явно выделялся среди всей торопящейся и суетливо снующей по улице толпы, стоя всего в паре метров, обнимая себя руками и постоянно поджимая губы, словно те мёрзли или обветривались. В дурацкой шапке, из-под которой выбивались влажные волосы, и в тряпочных кроссовках — совсем не по погоде. Арсений даже не замечает как играет, видимо настолько доведя эту композицию до автоматизма, что даже спустя время не нужно держать в голове и проговаривать каждый дальнейший шаг. Кисть сама двигает смычок в нужном темпе, под нужным углом, пальцы по инерции зажимают ноты, и он даже не чувствует, что ими управляет. Музыка управляет им. И аккомпанемент пианино так чисто сливается со скрипкой, что даже не ощущается отдельной партией, сливается в один идеальный звук, ласкающий слух. Не верится. Наверное, он попал в рождественскую сказку или сон, потому что наяву не может быть так гладко. И чудес новогодних тоже не бывает, иначе где они были все эти сорок лет, почему появились только сейчас? Но объяснение этому феномену не приходит. Видимо, не всё в этом мире нужно чем-то объяснять, иногда стоит всего лишь перестать думать. И он перестаёт. И как становится легче — не передать. Мелодия правильно и красиво разливается по окрестности. И тому доказательством служат ещё пара-тройка людей, остановившихся вокруг, даже с тяжёлыми сумками, наверняка полными подарков и продуктов к новогоднему столу, и достающих телефоны. Только Арсения никогда прежде не был настолько безразличен к тому, что его снимают. Он до дрожи боится потерять в этом столпотворении только один восхищённо-заворожённый взгляд. Как будто всё рухнет в ту же секунду, стоит упустить эту, казалось бы, незначительную деталь. Ведь вокруг практически никто не замечает, ни кончика языка, нервно зажатого зубами, ни уставших глаз, которые очень бы хотели сверкать в праздничном настроении, но словно служили отражением блеклому небу. И только этот молодой человек, казалось, сканирует его взглядом насквозь. И понимает. И чувствует. Слушает долго и внимательно, стоит с такой же печальной полуулыбкой, склонив голову и бегая взглядом по его фигуре, рукам, скрипке и чаще — неотрывно смотря в глаза, будто вычитывает там что-то. Да Арсений и не прочь быть открытой книгой, тем более, когда напротив такой же чистый лист, не скрывающий ни одной эмоции. На секунду даже кажется, что чужие глаза поблескивают от влаги, но парень быстро шмыгает носом и утирает перчатками мокрые следы в уголках глаз под видом, что снова поправляет чёлку. Приходится оторваться от разглядывания и приготовиться играть самую сложную часть, заключительную, где музыка безудержно ускоряется с каждым повторяемым отрывком. Арсений в проигрыше снова переступает с ноги на ногу, потому что долго стоять на месте в такую погоду трудно: мёрзнут не только пальцы, постоянно соприкосающиеся с металлическими струнами, но и всё тело от приникающего под одежду ледяного ветра и невозможности отогреться в движении. Хочется прерваться, выдохнуть, потереть друг о дружку озябшие ладони, но, оглядываясь по сторонам, Арсений видит не меньше десяти человек, дожидающихся завершения, в числе которых и парень в смешной шапке, поэтому только делает музыку на колонке чуть тише, чтобы скрипка вышла на передней план. И что-то внутри его уверяет — сделает, он сделает. Снег как назло начинает валить хлопьями. Люди, завозившись, достают и раскрывают зонтики, а Арсений только сильнее натягивает капюшон, прежде чем продолжить играть, следя за движениями рук. Пару раз он поднимает взгляд, но не успевает как прежде поймать светлые глаза — парень тоже отвлекается и возится с зонтом. Снег падает на инструмент и быстро тает, но Арсений слишком воодушевлён и сосредоточен, чтобы это могло помешать. Он ещё ни разу не ошибся, не сбился и даже доволен тем, что выходит, тем более, что в глазах всех заслушавшихся людей отражается то же самое. И хочется завершить всё не менее идеально. Когда Арсений в очередной раз в надежде кидает быстрый взгляд в толпу, видит, как парень нерешительно шагает ему навстречу. Дальше снова приходится отвлечься на игру, но когда его накрывает лёгкая тень зонта, а на скрипку перестаёт лететь снег, он несдержанно улыбается. Совсем не в тему, ведь в композиции настаёт самый нагнетаюший и тяжёлый момент, она будто ускоряется в такт его сердцебиению и в один момент резко обрывается — конец. Смычок едва не врезается в металлические спицы зонта, когда он резко вскидывает руку. Он смог. Первый же взгляд сам собой получается адресован парню, держащему над ними зонт и неловко переминающемуся на месте. И их обоих отрезвляют только лёгкие аплодисменты, после которых толпа вокруг постепенно редеет. — Здравствуйте, — не зная куда себя деть, выпаливает этот забавный парнишка и смущённо поправляет на себе шапку. — Здравствуйте, здравствуйте, — кивает Арсений, и, спохватившись, благодарит. Убирать зонт не спешат. — У музыкантов нет выходных дней даже в праздники? И улыбается, пока Арсений складывает инструмент в чехол и почему-то начинает улыбаться ему в ответ.

***

— Дим, это пиздец! — выпаливает Антон, оставив телефон на краю кровати на громкой связи и в очередной раз ныряя в шкаф. — Господи, что случилось? Ты неудачно повесил гирлянду, спалил хату и уже едешь обратно? — Да нет, это хороший пиздец, очень даже хороший! Меня вместе встретить Новый год пригласили, на катке, там в центре, где ещё ёлку поставили громадную. Я вообще хотел дома по классике, один, но… блин, я всё не успею рассказать, мы короче там разговорились… Дим, я оказывается по живой музыке так тащусь, — чуть ли не захлёбываясь кучей мыслей, которыми хочется незамедлительно поделиться, обрывками вещает Антон, — сам не ожидал. — Так, что у тебя там происходит? — Короче, срочно, мне в чём идти? — перебирая разложенные в шкафу и по стульям вещи и мимолётно поглядывая на зеркало, увлечённо спрашивает Шаст. — В тёплом. — Да блин, Поз, ты маму не включай. — Мама бы дала тебе по шапке за то, что с незнакомцами куда-то тащишься, ещё и в такой день, — нудит друг и со вздохом продолжает нарезать салат. — Давай ещё раз, кто тебя пригласил? — Его Арсений зовут, — наконец кинув в сторону кровати, недалеко от телефона, нужный свитер, начинает Антон. — Он на улице играл, ну… на скрипке. Очень красиво. Я выпытал потом, и он сказал, что почти всю жизнь с ней в руках провёл, с детства играет — ещё бы он так легко это делает, профессионально! — Не помню, чтобы ты раньше так музыкой горел, — с сомнением подмечает Позов, но Шаст даже не обращает внимания. — Там не музыка, а сказка какая-то! Ладно, я сам не знаю, наверное атмосфера такая, что вообще шансов мимо пройти не было, короче красота — не описать. — Ты бы хоть видео снял. — Да я там… засмотрелся в общем и забыл. — Засмотрелся на музыку? — хихикает друг на другом конце трубки, и Антон тут же просекает игривые нотки в его голосе. — Ну… а… Поз, что за намёки? — шутливо возмущается он, качая головой. — Я завис на том, как мастерски он со скрипкой обращается. И музыка ещё такая была, за секунду в душу запала. — Всё-всё, понятно, продолжай. Антон дорассказывает остальное, пока в торопях переодевается. И про то, как они с Арсением почти час болтали обо всём и ни о чём, устроившись на ближайшей лавочке в том сквере, причём на совсем обычные темы: и про музыку, и про то, куда Шаст просто обязан сходить в Питере, потому что мужчина, только узнав, что Антон переехал совсем недавно, начал с воодушевлением рассказывать о любимом городе, и про Новый год — выяснив по счастливой случайности, что им обоим суждено было праздновать в одиночестве. — И в итоге из мест, где можно на нейтральной территории сегодня вечером встретиться, он предложил каток. Блин, думаешь надо с собой что-то ещё брать? Перекусить захватить или фейерверков каких праздничных посмотреть в магазине по дороге, чтоб на улице запустить? Я просто ни разу вне дома ещё не отмечал. — Не думаю, что на катке будет этому место. — Ты прав, — уже бредя к порогу, соглашается Антон. — Ладно, придумаем что-нибудь… главное, что не один. Знаешь как задолбался я тут без общения в живую! Скучаю, Димка, спасибо, что хоть ты выслушаваешь. — Сам уехал, сам и жалуется, — посмеевается Поз. — С Новым годом, Антох! — И тебя, — тепло улыбается Шаст, прежде чем сбросить вызов и, устроившись перед ещё одним зеркалом в прихожей, намотать на шею шарф. На глаза лезет дурацкая шапка, и Антон в очередной раз обещает себе купить здесь нормальную, а не продолжать ходить в той, что мама натянула на него перед отъездом, отчитав, как в глупом анекдоте, взрослого, между прочим, парня! Но сейчас только прячит завязки с помпончкиками на концах под шарф и, порадовавшись, что уши в тепле, чуть ли не вприпрыжку вылетает из квартиры.

***

Народу, как ни странно, на катке оказывается немало. Так же как и высокую, горящую цветастыми огнями гирлянд ёлку, окружает куча подростков, семей, парочек и одиночек, кто как и Арсений с Антоном решили, что не хочет делить праздник с унылыми обоями на стенах двушки и сначала весь день готовить, а после уплетать в одиночестве еду. Объесться ведь можно в любой день, а чтобы понастоящему почувствовать праздник — здесь место было идеальней некуда. Всё вокруг заснежено, ярко, светло от количества фонарей — и окружающих каток, и на детских игрушках, которыми махал каждый второй, и гирлянд, и подсветок на домах. Всё это рябит и плывёт в глазах от разнообразия. — Хорошо катаешься? — уже взяв в прокат и крепко зашнуровав на ногах коньки, они выезжают на лёд. Вернее, выезжает Арсений. И сразу же протягивает руку, чтобы Шаст мог ступить следом, отпустив бортики, потому что замечает как тот нерешительно топчется на месте: долго поправляет перчатки, заталкивает выбившиеся волосы обратно под шапку и телефон поглубже в карман пропихивает, чтоб не выпал случайно. — Неплохо вроде, — ступает наконец-то на каток, что за день уже вдоль и поперёк исполосовали линиями от лезвий коньков, отчего скользить было не так легко, как и стоять на месте невозможно. Но Шаст очень старается приноровиться. — Позволь, — Арсений только посмеивается на его неуклюжие попытки выровняться и подаёт вторую руку, за которую сразу же цепляются. — Не привык ещё просто, первый раз в этом году на катке. А так я правда неплохо катаюсь. Спасибо, — крепче хватаясь за чужие ладони в чёрных кожаных перчатках, оправдывается он. — Верю, верю. Тогда пока не будем отъезжать далеко, привыкнешь, — плавно потянув его за собой, подбадривает мужчина, двигаясь вдоль бортиков. Антон следует почти вслепую: смотрит вниз, боясь наехать на что-то — особенно на ноги Арсению, смело тянувшему его за собой, — или подскользнуться, упустив контроль над собственными телом и завалившись назад. Задница ему ещё пригодится. Но всё выходит благополучно и уже через пару минут ноги перестают трястись и разъежаться как у новорождённого оленёнка. Надо было ходить хотя бы в ледовый дворец, честное слово, сколько он уже не надевал эти коньки! — Ты так и не рассказал почему решил переехать, — припоминает Арсений незавершённый днём разговор в сквере. — Это долгая история, — попытка увильнуть не увенчивается успехом: — Я и не тороплюсь. Если, конечно, хочешь поделиться, — добавляет он, видя как Антон едва заметно, но всё же сникает после вопроса. — Не в этом году. Он быстро соскакивает с темы, расспрашивая о более приятных вещах и слушая Арсения. Тот очень хорошо владеет словом, практически так же как и скрипкой: с первых секунд донельзя увлекает и хочется слушать, слушать, слушать. А ещё Антон думает как же Арсению идёт Питер, так же красив и неиссякаем, кажется можно и засматриваться вечно и всё равно не постигнешь всей существующей глубины и всего не изучишь. За разговорами и тихим катанием время летит с бешеной скоростью. И вот уже где-то за пределами катка, у ёлки, кто-то орёт «ребят, до нового года минута!» и дети со счастливым визгом разбегаются из очередного хоровода, который устраивали какие-то смешные аниматоры — очень уж полный Дед Мороз и забавная, вдвое меньше него, Снегурка. А после почти две сотни собравшихся хором начинают отсчитывать каждую секунду до двенадцати. — У меня из праздничного с собой — только два бенгальских огня, зажжём? — стараясь перекричать толпу, с улыбкой демонстрирует ему уже вытянутые откуда-то из кармана палочки и спичечный коробок, Арсений, который раз за день поражая своей непредсказуемостью. Антон, облакотившись о бортик, стягивает одну перчатку и быстро берёт протянутые спички, успевая зажечь оба огонька, прежде чем в толпе проносится звонкое «Десять, девять!...». — Восемь, семь! — уже и они присоединяются к счастливым возгласам, доносящимся со всех сторон под «шипение» горящих в руках огоньков. — Шесть, пять, четыре! — сколько салютов в городе запускается в этот момент — не счесть. Антон даже себя не слышит, пока с каким-то детским восторгом выкрикивает вместе со всеми отсчёт. — Три, два!... И «один» уже не слышит никто — звук тонет, пока народ взрывается криками, аплодисментами, кто-то, похоже, прямо на улице звонко открывает шампанское, взрывает хлопушки с конфетти, выкрикивает «С Новым годом!», целуется, загадывает желание. А желаниям свойственно сбываться, особенно для тех, кто в новогодние чудеса верит. Иначе Антон не объяснит, как после произнесённого про себя «пусть жизнь заиграет на новый лад», Арсений склоняется к нему и почти неслышно шепчет на ухо: — У меня тут друг может достать два билета на концерт оркестра в одном театре, как смотришь на то, чтобы составить мне компанию? И как огоньки горят красиво. Особенно те, что в глазах, потому что в отличии от догорающих, — крепко сжатых в пальцах, — те далеко не факт, что когда-нибудь перегорят.

А феномену дивному всегда есть объяснение!

Чудеса не раз в сорок лет появляются.

Сложилось просто — те, кто в них не верит,

Сами для кого-то ими и являются.