Сын маминой подруги

Всё это, конечно, замечательно, но предлагая Арсению — что? сближение? — Антон не подумал о том, что придётся что-то делать. Теперь шаг был за ним, и он больше не может оказаться случайным, при встрече семей или во время очередной попытки что-то кому-то передать. Во всяком случае, Антон именно так и считает, а также начинает загоняться насчёт встреч уже индивидуальных. Чем они теперь будут являться? Свиданиями? Антон никогда не был на свиданиях — ни его, ни он сам никуда никого не приглашал. Проблема в том, что осознание ориентации вовсе не тонкой нитью, а плотным канатом шло за Антоном всю его жизнь, а сомнений не оставалось никаких, когда в четырнадцать пацаны сходили с ума от голливудских актрис, а он пускал слюни на актёров. И как-то так в жизни сложилось, что к двадцати годам Антонов опыт в отношениях оказался нулевым, не считая смазанного поцелуя с девчонкой, которого он, по правде говоря, не очень-то и хотел. И теперь — господи боже — на горизонте маячит близкое общение с явно опытным чуваком, который это ещё и на камеру демонстрирует. Поэтому диалог с Арсением к концу недели насчитывает всё те же два сообщения, и Антон, честное слово, ежедневно возвращается к мысли о том, что надо бы что-то сделать, раз уж предложил, но что конкретно, он так и не может решить. Почему-то кажется, что Арсений заслуживает чего-то возвышенного, каких-то больших шагов и ярких впечатлений, и Антону не хочется ударить в грязь лицом из-за отсутствия финансовой возможности сводить его в ресторан, театр или музей. Знать бы, какие свидания у Арсения были прежде, чтобы от них отталкиваться, но Антон понимает, что спрашивать об этом было бы совсем по-идиотски. Не то чтобы он в принципе вёл себя с Арсением как-то иначе, но что-то определённо стоило менять. Спусковым крючком становится новое видео на закрытом канале, смотреть которое Антон не решается, но понимает, что Арсений, вероятно, в этот день закончил все свои дела и теперь зависает в сети, а значит — самое время наконец что-то делать. — Па, я возьму машину? — Антон заглядывает в зал, где родители, уютно устроившись на диване, вместе смотрят какое-то вечернее шоу по телику. — До утра вернёшь? — улыбается отчим, находясь, вероятно, в приподнятом настроении от прослушивания шуток, и это Антону только на руку. — Конечно. — Тогда бери. Мама задерживает свой долгий задумчивый взгляд на лице, но не говорит ни слова, а Антон комментировать свою просьбу не планирует, поэтому прикрывает дверь и начинает спешно собираться. Он понимает, что сеет зерно мысли в мамину голову, ведь прежде ещё ни разу не просил машину на вечер, и мысленно готовится к последующему разговору по душам. Ну, в самом деле, в его возрасте уже давно пора начинать за кем-то ухаживать — эти полунамёки всегда сквозили в разговорах о личной жизни, пусть и никогда не были надоедливыми и чересчур прямыми, за что маме огромное спасибо. Арсению Антон не пишет, решая действовать по ситуации, и даже допускает мысль скататься до его дома и приехать обратно ни с чем, ведь по-прежнему идея свиданий ему кажется волнительной. Он не знает, что будет ждать его в знакомом дворе — может быть, и вовсе ничего, а может, как и в прошлый раз, Арсений будет гулять с собакой, а там уж как в какой-нибудь мелодраме: Антон выйдет с букетом в руках и позовёт в кино. Только букет у него из страхов, тревоги и напряжения — поскорей бы уже завял. Вечером с парковкой во дворе сложно, поэтому Антон наворачивает круги, ища свободное место, часто теряется, когда приходится сдавать назад, чтобы пропустить кого-то, и в итоге раздражается настолько, что уже не уверен в правильности идеи. Вдобавок он отмечает, что из собачников есть только незнакомые: кто-то с громким Джек-расселом, а затем — с большой агрессивной дворнягой, что бросается на каждого встречного, но оказывается удержана за поводок. Обстановка не располагает к расслаблению, поэтому Антон нервно курит в открытое окно и бездумно листает ленту телеграма, лишь однажды заглядывая на страницу Арсения ВКонтакте, где тот по-прежнему не то чтобы частый посетитель. Что Антон хочет обнаружить — неизвестно, зачем вообще приехал и стоит во дворе — тоже. В итоге, когда уже всерьёз надоедает молчаливо и будто немного по-сталкерски себя вести, Антон открывает диалог, печатает сообщение, пытаясь в процессе сформулировать слова, стирает, снова печатает, замирает, когда замечает онлайн, а сердце, напротив, заходится бешеным ритмом. Он измученно рычит, с силой откидываясь на подголовник, тушит сигарету в отчимовской пепельнице и откидывает телефон на соседнее кресло, а тот, словно в ответ на небрежное обращение, пиликает уведомлением. И только спустя мгновение Антон соображает, что звук был вовсе не в отместку, срывается и снимает блокировку. «Ну и чё стоишь?» Антон невольно вжимает голову в плечи и воровато смотрит наружу, словно его всерьёз можно увидеть с высоты арсеньевского этажа. Он бегает взглядом от окна к окну, ориентируясь по подъезду и отсчитывая нужное, и наконец замечает в одном из них темноволосую голову на фоне освещённой комнаты. И несмотря на то, что Арсений написал первым и даже задал вопрос, ответить всё равно нечего — сказать правду о том, что Антон боится, было бы нелепо. «Спустишься?» Игнорировать неудобные вопросы — пожалуй, отличная тактика. В окне гаснет свет, и ладони Антона начинают потеть от ожидания скорой встречи, ведь Арсений сообщение пусть и оставляет без ответа, но читает и выходит из сети. А совсем скоро появляется в дверях подъезда и, сжавшись от весенней прохлады, идёт прямиком к машине. Антон снимает блокировку с дверей и барабанит пальцами по рулю, отсчитывая секунды до встречи, что вновь случается не по его инициативе. Пусть и приехал, пусть и ждал во дворе, но с тем же успехом мог вернуться обратно, если бы не наблюдательность Арсения и его же смелость взять всё в свои руки. Однако смелым он совсем не выглядит, когда садится на соседнее кресло, пристёгивается и складывает руки на груди, контрастируя с поведением, что демонстрировал в прошлую встречу. — Привет? — осторожно говорит Антон, искоса рассматривая хмурого Арсения у правого плеча. — Привет. — Я хотел написать, но... — он запинается и жуёт губу, большими пальцами с усердием нажимая на материал руля. — Что? — Не знаю. — М. Блять. — Покатаемся? — Мгм. Антон жмурится, тяжело вздыхая, прежде чем завести двигатель и наконец выехать со двора. Он уже сам включает свой плейлист через магнитолу, чтобы разбавить звенящую тишину, и почему-то каждый трек словно оценивает заново, пытаясь предугадать, достаточно ли он нейтральный, чтобы понравиться Арсению. — Арс, я всю неделю хотел тебя куда-нибудь позвать, — наконец признаётся Антон, застревая на светофоре, когда одной музыки оказывается недостаточно для сохранения молчания. — Почему не позвал? — Не знал куда. Арсений взмахивает руками, указывая на салон автомобиля, и Антону вновь хочется вжать голову в плечи от понимания, что тому, видимо, достаточно обычной поездки по городу. — И я пытался придумать что-нибудь интересное, — продолжает он, когда Арсений не говорит ни слова, а заполнять эфир определённо чем-то стоит, — но всё казалось каким-то простым... — Антон запинается, погружая салон в тишину, но ответных слов так и не слышит, оттого судорожно продолжает: — А ты будто, ну... Арсений только резко выдыхает, словно побуждая закончить речь, и у Антона совсем все мысли путаются, мечутся в панике по голове и в сочетании с возобновлённой задачей следить за дорогой вылезают скомканным финалом: — Сложный. — Сложный? — Да бля, не сложный! — Антон врезается спиной в кресло, не отнимая взгляда от лобового стекла. — Ну такой, типа, необычный для обычных активностей. — С чего ты взял? — Ты себя видел вообще? Арсений понимающе усмехается, одним только звуком разряжая обстановку. Антон коротко косит в его сторону, замечая полуулыбку на губах, а плечи наконец опускаются после продолжительного нахождения в напряжении. — Да уж видел, — тянет Арсений. — Но как это связано с твоим предложением? Я думал, мы встретимся пару раз, ты расскажешь, как мне стоит общаться с парнями, — в голосе слышится смешинка, но игнорировать смысл произнесённых слов у Антона не выходит, поскольку зáмков он себе настроил уже гигантских. А потому вновь напрягается, сжимает пальцами руль и хмурится, теряясь в планах на будущее, и почти ставит себе клеймо зазнавшегося идиота, пока Арсений наконец не добавляет: — Да расслабься, я пошутил. — Что за качели, Арсений? — грозно выдыхает Антон и снова косит в сторону. — Прости, — неожиданно искренне говорит Арсений, уже совсем без усмешки. — У меня была тяжёлая неделя, а ещё я ждал, когда ты наконец разродишься и что-нибудь предложишь. — Прямо ждал? Антону всё ещё удивительно понимать, что имея за спиной толпу тех, кто пишет в поддержку канала и готов падать Арсению в ноги, тот оказывается настолько открытым к его предложениям, ведь сам Антон не без труда складывает слова, пытаясь не казаться полнейшим придурком. Язык словно онемевший, в груди постоянно что-то дрожит, а о переходе на другой уровень даже думать страшно — Антон раскроет отсутствие навыков при первом же касании. — Прямо ждал. Это заправка там? — Арсений указывает вперёд, ловко спрыгивая с неудобной темы, и, по правде говоря, Антон только счастлив этой хитрости. — Ага. — Заедем? Я хочу воды.

***

Вода, пара упаковок мармелада, те самые заправские хот-доги — Антон ещё никогда и нигде не пробовал вкуснее — и спор на кассе о том, кто будет оплачивать чек, снижают градус и разбавляют атмосферу вечера. Из магазина они выходят уже в приподнятом настроении, Арсений располагается на заднем сиденье, раскидывая по нему покупки, а в руках держит оба хот-дога, пока Антон вешает пистолет обратно на колонку и отъезжает в сторону, под ветви едва позеленевших деревьев. Он усаживается назад по соседству и тут же вгрызается в булку, довольно мыча от наслаждения. Арсений напротив хмыкает и заинтересованно рассматривает свой хот-дог, словно знакомясь с ним впервые. Сейчас он выглядит как никогда уютно, поджавший под себя ноги уже без обуви, одетый в большой свитер с высоким горлом и очевидно тёплые носки. — Носки можешь снять, если хочешь, — говорит Антон первое, что приходит в голову в процессе осмотра. — Да, пожалуй. Арсений выглядит довольным, когда отправляет носки в ботинки, и Антон мысленно хвалит себя за наблюдательность. Та также помогает обратить внимание на особое отношение к сегодняшнему ужину, поэтому Антон не остаётся в долгу, интересуясь: — Почему ты так его рассматриваешь? — Это вкусно? — Мф? — с набитым ртом отзывается Антон, открыто удивляясь. — Конечно! Ты... не ел хот-доги? — Как-то не приходилось, — Арсений неуверенно пожимает плечами, наконец отвлекаясь от изучения сосиски, обильно политой соусами. — Когда мы ездили с родителями на море на машине, мама готовила еду в дорогу, а в обычные поездки предпочитаем не перекусывать. Только сейчас к Антону приходит осознание того, насколько Арсений был закрыт все эти годы — не только от общения с друзьями, но и буквально, сидя в четырёх стенах с учебниками и конспектами. И теперь желание показать ему всё то, чем Антон жил после прекращения их общения в пятом классе, становится невыносимым. Ввиду этого обстоятельства появляются новые идеи времяпрепровождения — кино, аттракционы, батутный парк, выходные на даче с шашлыками и пивом. Оказывается, не так уж и сложно было придумать досуг. — У тебя тут... — рвано говорит Арсений и тянется рукой, пока Антон, задумчиво зависнув взглядом на его лице, переваривает услышанное. Он ведёт пальцем по краю булки, собирая почти упавшую на сиденье смесь из соусов, и задерживает его в воздухе, словно растерянный перед следующим действием. Зато Антон не теряется, бездумно подаётся вперёд, обхватывает палец губами и только после — круглыми глазами смотрит в такие же арсеньевские, осознавая всю двусмысленность ситуации. И так и сидит с чужой фалангой во рту, пока Арсений сам звучно не вытаскивает её наружу. — Что ж, — хмыкает он, — видимо, должно быть действительно вкусно. — Прости. Антон краснеет до ушей, опускает взгляд, возвращаясь к хот-догу, и мысленно ставит очередной пункт в списке «поступки идиота» на сегодня. — Не извиняйся. Это было... довольно сексуально, — Арсений широко улыбается и наконец откусывает сосиску с осторожностью аристократа. Антон же готов сгореть не только от стыда, но теперь и от откровенного комментария. Арсений и правда мощно раскачивает качели — то с детским интересом изучает почти базовые для каждого подростка блюда, и хочется умилительно улыбнуться и потрепать по волосам, то огорошивает нескромными мыслями, которых, вероятно, в его голове гора и маленькая тележка. Антон одновременно чувствует себя более опытным в определённых вещах и тушуется от осознания, как много в Арсении плещется сексуальной энергии и, как следствие, таких же шуток и действий, в отличие от самого Антона. И, наверное, Антон не самый подходящий кандидат в бойфренды, но сердцу не прикажешь, оно так и требует узнать получше, рассмотреть повнимательнее, коснуться хотя бы случайно, но с последним дела пока обстоят сложно, поэтому Антон сверх меры выполняет остальные свои желания и смотрит-смотрит-смотрит, пока Арсений не озвучивает: — Булку ешь, а не меня глазами, — и вновь по-лисьи щурится, несдержанно улыбаясь. — Знаешь, это действительно вкусно. — Я же говорил, — бубнит Антон, опуская взгляд, и в два укуса доедает остатки хот-дога. — А пиццу ты ел? Бургеры? Роллы?.. — Пиццу ел! И домашнюю, и в школе на праздники нам заказывали, роллы не привлекают, как и бургеры — вдруг, понравятся, фигуру испорчу? — Ну да, фигура у тебя... — Антон запинается и тут же разворачивает мысль, пока Арсений вновь не стрельнул хитрым взглядом: — Ну, от одного-то ничего не будет? — Ага, бургер, картошка, кола, пару раз в неделю такой обед — и бегать в два раза чаще придётся, — смеётся Арсений. — Ладно, можем однажды попробовать, — и ведь всё равно стреляет через глаза куда-то глубоко в грудь, где опять что-то взволнованно дрожит. Ужин подходит к концу, заедаемый мармеладными мишками и запиваемый газированной водой из одной бутылки, и Антон расслабленно разваливается на сиденье, вытирая руки влажной салфеткой, потряхивает ногой в такт звучащей из магнитолы мелодии и наконец начинает чувствовать себя более комфортно, когда Арсений сам растягивается, почти касаясь голыми ступнями колена, качает своим и продолжает чему-то довольно улыбаться. — Ладно, первый урок усвоен. — М, какой урок? — Нарушать личные границы можно только после ужина вдвоём, — резюмирует Арсений и по-хозяйски укладывает ноги на бедре Антона. Тот замирает, пялится во все глаза на тонкую лодыжку, что выглядывает из штанины, на пальцы с аккуратно стриженными ногтями и тяжело сглатывает. А рука всё равно тянется против воли, и Антон касается горячей кожи, сначала невесомо, будто в страхе спугнуть, а затем накрывает ладонью и сжимает вокруг костяшек. Словно запечатывая нахождение чужих ног на своих; словно сейчас здесь им самое место. — Не бойся, не кусаются, — тихо говорит Арсений. — А ты? — Смотря в каких обстоятельствах. Антону вдруг становится необходимо узнать эти обстоятельства, поучаствовать в них, а пальцы от нескромного желания начинают дрожать так, что приходится сжать лодыжку сильнее, чтобы заземлиться и окончательно не упасть в разогнавшиеся фантазии. Антон косит в сторону Арсения, но тот лежит уже совсем расслабленно, откинувшись затылком на окно и прикрыв глаза — невероятно красивый сейчас, мягкий, с растрёпанной чёлкой и полуулыбкой на губах. И как только прежде удавалось не видеть в нём эти детали, что теперь так плотно занимают голову? Сколько же лет ушло впустую, прежде чем он наконец заметил в Арсении столько всего привлекательного? Антону кажется, что всё это время он был абсолютно слепым, буквально не видел перед собственным носом очевидного, а теперь прозрел и в самых ярких красках смотрит на мир, на человека на расстоянии вытянутой руки, ноги которого так удобно лежат на бёдрах — и пусть это будет только их место всю оставшуюся жизнь. Арсений быстрым движением облизывает губы и, не открывая глаз, говорит: — Я тебе нравлюсь? А ладонь потеет всё сильнее — так, что становится неловко за контакт с чужой кожей. — Да, — голос даёт петуха, и Антон прокашливается. — Только из-за тех видео? — Арсений садится ровнее, тем самым становясь ещё ближе и словно накаляя воздух вокруг. — Нет, не только. Антон машет головой, смотрит куда-то сквозь передние сиденья, лишь краем глаза наблюдая за происходящим у плеча. — То есть не из-за них совсем. — Хочешь меня трахнуть? И каждый новый вопрос как выстрел в голову, как отрезвляющий удар, вынуждающий судорожно искать правильные ответы. У Антона в запасе только неправильные. — Нет! В смысле... — он жмурится, жмёт лодыжку, словно антистресс, а глаза открыть боится, чтобы не видеть испытующего взгляда. — Не так. Это необязательно вообще. — Так хочешь или нет? — Блять, — шипит Антон себе под нос и с силой откидывается на спинку сиденья, наконец убирая ладонь с ноги, чтобы теперь обеими накрыть раскрасневшееся лицо. — Наверное. Чужая ступня медленно ползёт выше по бедру, и Антон рефлекторно сжимает ноги, возвращая на неё пальцы, и шепчет: — Тих-тих-тих. — Антон, — низкий голос мурашками оседает на коже. — Ты всегда такой недотрога? Учитывая тот факт, что прежде никто не касался Антона так, как пытается Арсений, получается, что да, всегда. Впрочем, и подобных чувств к кому-либо Антон тоже не испытывал, чтобы касания так переёбывали, а даже одна мысль о них вызывала мгновенную эрекцию. — Я просто... волнуюсь? — признаётся он и всё пытается заглянуть Арсению в глаза, но взгляд словно соскальзывает в сторону, не в силах задержаться на лице, что оказывается уже в непозволительной близости. — Что мне сделать? — шепчет Арсений. — Смотря что ты хочешь. — Я не прочь поцеловаться, — с улыбкой в голосе говорит он, и Антон краем глаза видит, как склоняется к плечу его голова. — Ладно. На контрасте со спокойным согласием всё внутри буквально кричит, бьёт в колокола, устраивает дестрой, ведь порядок, да, — отстой; порядком и не пахнет. Зато Арсением — более чем, когда он наконец убирает ступни с бёдер, но взамен забирается на них сам, лицом к лицу. И, кажется, воздуха уже начинает не хватать, ведь всё перед глазами плывёт, накаляется, вспотевшие ладони ложатся на Арсеньевы ноги, а пальцы словно в судороге сжимают ткань джинсов. — Мне стоит вызвать скорую? — хмыкает Арсений, проводя рукой по линии челюсти, цепляя подбородок и нажимая на него. Антону остаётся только поддаться, распахнуть губы и смотреть из-под ресниц на оказавшееся так близко лицо. — Порядок, — хрипит Антон. Нет, определённо нет, когда Арсений наклоняется ближе, заглядывает в глаза и обжигает горячим дыханием, а руки невольно скользят по его спине и цепляют свитер, что тянется за влажными ладонями выше. — Ты выглядишь очень... — Арсений быстро облизывает губы, бегая изучающим взглядом по всему лицу. — Как. — Горячо. А затем он подаётся вперёд и вжимается губами в Антоновы, но не двигается, словно даёт время на осмысление — по правде говоря, попытки себя собрать, ведь дрожь уверенно покидает пределы груди, распространяясь по всему телу, и Антону приходится зацепиться сильнее, буквально вжать Арсения в себя, словно тот сейчас — единственный в этом мире якорь, что удержит на месте. И только навязчивая мысль забавляет и позволяет наконец выплыть и прочувствовать момент сполна, ведь Антон — дитя интернета, а из-за Арсения вся эта хуйня и происходит. И он наконец берёт себя в руки, отвечает на поцелуй, смыкая губы на чужой нижней, и подаётся навстречу. Арсений улыбается прямо так, не отстраняясь, довольно хмыкает и наконец словно срывает все тормоза, запуская пальцы в волосы, и начинает с напором целовать. Херня эти ваши подростковые неумелые поцелуи с девчонками — с девчонкой, — именно сейчас с Антоном случается его первый, правильный, словно бьющий током всё тело и оседающий болезненным возбуждением в паху. Антон опускает ладони на поясницу, ныряя ими под свитер, касается голой кожи и несдержанно стонет — слишком много всего: член пульсирует, пальцы будто искрятся, язык оказывается в плену арсеньевского, а за волосы так восхитительно оттягивают, вынуждая запрокинуть голову. Пот стекает по загривку, и Антону хочется приоткрыть окно, впустить немного воздуха, ведь голова уже кружится — вполне вероятно, конечно, из-за головокружительного Арсения, что сидит сверху, прижимается всем телом и упирается в живот твёрдым бугром в районе ширинки. Арсений с влажным звуком отстраняется, и не успевает Антон сориентироваться, заторможенно моргая и приходя в себя, как тот откидывает свитер в сторону, являя взгляду тело, что прежде приходилось видеть только на экране телефона. — Арс, что ты... — хрипит Антон. — Чш-ш, — Арсений прикусывает губу и бежит пальцами по Антонову животу, цепляя пояс джинсов. — Говоришь, дрочил на меня? — Я... — Антон хватается за его кисть, когда пуговица выскальзывает из петли, и всё это — уже охереть как слишком для планов на сегодняшний вечер. — Что ты делаешь? — Я хочу на это посмотреть. Антон шипит, когда чужая ладонь накрывает уже каменный член через ткань, откидывается головой на спинку сиденья и невольно дёргает бёдрами — от возбуждения, кажется, уже пар из ушей идёт. — Я не могу так, — он позорно скулит от стимуляции под головкой, с силой сжимает губы и жмурится. — Я... — Но хочешь? — Пиздец как. Арсений не отвечает, хватает свободной рукой кисть, вжимается затылком в подголовник переднего сиденья и направляет ладонь по собственной шее, груди, к соскам, и всё внутри ноет от того, как охуенно это выглядит вживую, от того, как Антон мечтал проделать то же самое в процессе просмотра откровенных видео. — Не стесняйся, — шепчет Арсений и ведёт руку ниже, по животу — так, что пальцы медленно проходятся по мышцам пресса. Антон быстро моргает, сосредотачивая взгляд на движениях, оценивает мягкость кожи и редких волосков и загнанно дышит, наконец сжимая ноющий член через ткань трусов. — Молодец, — выдыхает Арсений и довольно улыбается. Его ширинка тоже топорщится, но вопреки большому желанию Антона до неё спуститься, он вновь поднимает руку выше, заставляет обхватить шею и погладить ключицы. Антон до боли жуёт губы, вдыхает раскалённый воздух и запускает руку под резинку трусов. Пальцы обхватывают член, и лишь одна головка выглядывает наружу, теперь то пропадая в кулаке, то оказываясь под оценивающим Арсеньевым взглядом. Своим же Антон бегает с его лица на собственную ладонь на груди и иногда — для проверки — к бугру на штанах. У Арсения продолжает стоять, и это — охуеть. Он весь — слишком охуенный, расширяющий границы в голове, властный настолько, что впервые за всю жизнь Антону действительно в кайф подчиняться. Приближающийся оргазм искрит в кончиках пальцев, Антон сильнее зажимает член в кулаке, ускоряется, а когда пальцы второй руки оказываются между Арсеньевых губ, а его язык скользит по фалангам, тело словно швыряет в кипяток. Арсению стоит вручить медаль за отличную реакцию, поскольку салфетки, оставшиеся после ужина, оказываются поверх члена очень вовремя, а Антон кончает на громком выдохе, сжимаясь и наклоняясь вперёд так, что голова оказывается впечатана в голую грудь напротив. — Ты такой молодец, — шепчет Арсений, одной рукой продолжая сжимать головку через салфетки, а второй мягко гладит по голове. Антону хочется и провалиться под землю от стыда, и кричать в небо от того, каким же восхитительным получился оргазм, когда рядом — нужный человек.

***

— Ну как покатался? — с блеском в глазах спрашивает мама, заваривая на кухне чай. По приезде домой та неспроста казалась слишком обходительной: помогла снять верхнюю одежду, отправила мыть руки и всё рассматривала лицо, что наверняка ярко отражало успех сегодняшнего вечера. И теперь, закрыв дверь в кухню от отчима, видимо, намеревается разузнать все подробности. — Нормально. — Ты же не один был? — мама продолжает хитро улыбаться и уже ставит перед носом чашку горячего эрл грея. — Ма-ам, — тянет Антон, не поднимая взгляда, и наклоняется вперёд, чтобы пар обдавал и без того румяные щёки. — Прости меня за любопытство! Но знал бы ты, как долго я ждала этого момента. Антону не хочется разочаровывать, да и Арсения подставлять — тоже. Что-то подсказывает, что мама относительно спокойно приняла бы информацию о предпочтениях, может быть, ей бы понадобилось время на осмысление, но по итогу она бы обязательно поддержала. Но сейчас Антон не чувствует, что готов раскрывать все карты, и не только потому, что с Арсением пока нет какой-то определённости, но и из-за близкого общения родителей — однажды даже случайно можно проговориться, а такого Антон Арсению точно не желает. — Да какого момента? Ничего... такого. О, как же Антон безбожно пиздит! Губы всё ещё ощущают фантомное прикосновение чужих, и всё так и зудит вернуться к ним как можно скорее. И провести рукой по горячей коже, и, быть может, зайти немного дальше. — Ох, ну ладно, — вздыхает мама и ласково треплет по голове. — Будешь готов — расскажешь. — Обязательно. Неизвестно, наступит ли такой момент вообще, получится ли выстроить с Арсением романтические отношения и как долго им придётся скрываться. Прежде он уже задумывался о том, что ввиду своих предпочтений в выборе партнёра по жизни будет несладко, но когда этот партнёр — Арсений со всеми своими нюансами и строгими родителями, сложность становится на уровень выше. Она также заключается и в частоте встреч, особенно когда наступают учебные будни, а график Арсения до того плотный, что пересечься удаётся только под вечер — и то во время прогулки с псом и без машины, поскольку отчим по своему обычаю уезжает на ней на работу. Оттого и уединиться не выходит, и Антон режет себя без ножа, не имея возможности открыто коснуться, вновь поцеловать и вести себя по всем традициям конфетно-букетного периода. Оказывается невыносимо просто идти рядом, разговаривать на отвлечённые темы, лишь изредка сталкиваться руками и цепляться пальцами на крохотное мгновение, чтобы потом отойти на метр и играть друзей перед арсеньевскими соседями. Антон находит и плюсы в таких встречах — он наконец чаще выбирается на воздух, общается с псом и кидает ему мяч, старается бежать плечом к плечу с Арсением, пусть и выдыхается ровно как и следующий за ними Франц и даже дышит так же тяжело, отчего Арсений звонко смеётся, и Антону даже не стыдно за эти моменты слабости. Но ничто не может потушить пожар желания, а взгляд начинает всё чаще останавливаться на чужих губах, что растягиваются в понимающей улыбке. Антону хочется надеяться, что Арсений разделяет его ощущения. Он ставит себе цель на субботу, когда можно будет спокойно поклянчить у отчима машину и вновь захватить Арсения на прогулку, однако накануне мама озвучивает привлекательное предложение: — Поедем к Поповым в субботу? Антон смотрит поверх телефона и подбирается на диване, размышляя о том, сколько возможностей ему предоставит эта поездка. — Снова застолье какое-то? — Да нет, Таня предложила увидеться, папу я не хочу брать — Сергея не будет, что ему там с нами делать... — А мне что там с вами делать? — С собакой пообщаешься, да и с Арсением... ну, если получится, — она коротко смеётся, очевидно понимая, каков уровень общения Антона с Арсением на глазах родителей. — Я просто предлагаю, можешь отказаться. Но было бы неплохо, если бы ты меня подвёз, — мама начинает теребить край Антоновых домашних штанов. — А, понял, — хмыкает Антон. — Ну давай, с собакой я только рад пообщаться. И с Арсением. В любом случае, ничего не мешает по-тихому украсть его из дома, пока мамы будут увлечены разговором. Да и машина очень кстати окажется у подъезда. Поэтому планы срочно меняются, Антон оповещает о них Арсения и начинает морально готовиться к скорой встрече, а уже в назначенный день — ещё и физически, занимая ванную на целый час. Он не знает наверняка, случится ли что-нибудь в этот вечер, но считает необходимостью быть готовым к любому повороту событий. И от предвкушения вновь начинает что-то дрожать в груди, а пальцы зудят — и если Арсений испытывает то же самое, что-то определённо должно произойти. Всё-таки гормоны в двадцать лет — это, между прочим, не игры, это очень серьёзно. Первый шаг через порог квартиры отличается от того, каким он был в прошлый раз. Сейчас Антон чуть ли не подпрыгивает от желания поскорее увидеть Арсения и гораздо охотнее снимает верхнюю одежду и обувь. — А где... собака? — интересуется он, заглядывая в пустой зал и бросая короткий взгляд на прикрытую дверь в комнату Арсения. — Они с Арсением гуляют, скоро уже должны вернуться, — с вежливой улыбкой на губах сообщает тётя Таня и приглашающе машет рукой в сторону зала. — Как у тебя дела, Антон? Как учёба? Приходится играть роль примерного сына и сообщать только успешные результаты обучения за чашкой чая с тортом, который Антон с мамой выбирали в магазине неподалёку. Он сидит как на иголках, постоянно теребит края рубашки и всё прислушивается к звукам из прихожей, а когда наконец раздаётся поворот ключа в замке входной двери, тело бросает в жар. Арсений должен знать о приходе гостей, да и чужие куртки с обувью у двери говорят об очевидном, но он не спешит заглядывать в зал, чтобы поздороваться, а всё топчется в коридоре, хлопает дверьми, тихо зовёт Франца мыть лапы — Антон включает слух на максимальную мощность, окончательно отвлекаясь от бубнежа в метре от себя, — и наконец оказывается в дверях спустя долгие десять минут. Как и в предыдущие дни в окружении этих стен, Антон встречается с его строгим образом, но взгляд, что на мгновение останавливается на его лице, до того шальной, что в животе всё мгновенно скручивается тугим узлом. — Здравствуйте, — тихо говорит Арсений и ждёт в дверях, пока его мама не обращает на него внимание. — О, вернулись! Будешь чай с тортом? Антону удивителен тот факт, что приход Арсения не заметили ранее, ведь он сам считал минуты до его появления и вслушивался в каждый шорох, но, наверное, будь он вовлечён в беседу, отреагировал бы так же. — Нет. Антон ждёт продолжения с объяснением причины отказа, как уже привык во время общения наедине, но его не случается. И становится даже неловко от повисшей тишины, когда все взгляды обращены на молчаливого Арсения, отчего тот, кажется, совсем не смущается. Впрочем, тётя Таня уже возвращается к разговору с мамой, а Арсений наконец всё своё внимание переключает на Антона. Уголки его губ едва заметно дёргаются, взгляд смягчается и спускается к губам, шее и пуговицам на рубашке, и Антон готов поклясться, что где-то неподалёку включили мощный обогреватель. — Пойдёшь к собаке? — коротко говорит Арсений, на что Антон только кивает в ответ и незамедлительно поднимается из-за стола. И ему, естественно, хотелось бы пообщаться с Францем, тем более, что тот за несколько дней общения к нему уже привык, но когда Антон пересекает порог Арсеньевой комнаты, в которой никакой собаки не наблюдается, а сам Арсений закрывает дверь на замок, желание остаётся только одно. И Арсений его оперативно выполняет — толкает к шкафу и вжимается в губы своими. Сейчас Антон уже не теряется, ведь всю неделю только и мечтал о том, когда наконец удастся спрятаться от чужих глаз и вдоволь нацеловаться, поэтому охотно отвечает, тут же проникая языком в рот. Арсений гуляет ладонями по животу, талии, поднимается по груди и обнимает за шею, большими пальцами с нажимом проходясь по линии челюсти. Антон в свою очередь давит на его поясницу, не оставляя между телами ни миллиметра пространства, и тепло чужого тела так восхитительно контрастирует с прохладой дверцы шкафа позади. — Ты в рубашке, серьёзно? — Арсений жарко выдыхает в щёку и скользит губами к шее, оставляя на ней несколько коротких поцелуев. Антон откидывается головой назад, предоставляя больше площади, и медленно тянет воздух сквозь зубы, когда чужие мягко прикусывают за свод плеча. — А что... что не так? — Очень сексуально. Антон с силой прикусывает губу, сдерживая рвущийся наружу стон, когда Арсений притирается сильнее, а уже вставший член получает небольшую дозу стимуляции. Антон бы поспорил насчёт сексуальности, ведь перед ним — буквально её воплощение, но ни сил, ни желания на это не остаётся, ведь Арсений заходит дальше и задирает рубашку до ключиц, переходя поцелуями на грудь. — Так давно хотел это сделать, — шепчет он и мажет языком по соску, отчего Антон всё-таки не удерживается от тихого всхлипа. — Именно здесь, знаешь... — В комнате?.. — выдыхает он и опускает взгляд, а Арсений вдруг садится на колени и хватается пальцами за пуговицу на джинсах. — Что... — Нет. Арсений уже тянет ширинку вниз, а затем захватывает пояс джинсов вместе с трусами, спуская их до колен. Член упруго дёргается в воздухе прямо перед его лицом, а Антон сильнее вжимается в дверцу, невольно пытаясь нащупать на ней опору. — Здесь, у шкафа, — Арсений заключает основание члена в кольцо из пальцев и проходится изучающим взглядом по всей длине, — мечтал тебе отсосать. — Блять. «Я бы тебе отсосал». Резиновый член на присоске и Арсений на коленях абсолютно в том же образе на уже давно просмотренном видео. У Антона схлопываются вселенные, а ответ на вопрос, которым он задавался после просмотра, приходит моментально. Щёки, кажется, того и гляди сгорят, уши и шея начинают поддерживать их идею, а колени становятся ватными, когда Арсений проводит ладонью по всей длине члена и говорит: — Мой любимый размер, — и уже знакомо ухмыляется. Антон звучно втягивает воздух, когда головки касается горячий и влажный язык. — Арс, а если кто-то... Блять, — он выдыхает, когда губы плотным кольцом скользят по стволу. — Если кто-то зайдёт... С-сука... Разница с собственной рукой колоссальная, прикосновения к коже мягкие, мокрые, язык точечно давит на уздечку и скользит по кругу по головке, а от вакуума звёзды пляшут перед глазами. И весь страх обнаружения пропадает ежесекундно, когда Антон сталкивается взглядом с покорным арсеньевским, когда следит за его губами и за тем, как член плавно погружается в глубину рта, когда головка упирается в горло, и кажется, что дальше уже некуда, однако Арсений доказывает обратное. — Охуеть, — выдыхает Антон, откидываясь затылком в дверцу. Узко и восхитительно горячо, хочется застыть в этом мгновении, когда Арсений утыкается носом в лобок, но он быстро отстраняется, выпуская член изо рта, тяжело дышит и скользит губами по всей длине. — Поддерживаю, — хрипит он и вновь погружает член в рот. И теперь уже не осторожничает, начиная активно двигать головой, пальцами стимулируя основание, а языком скользя по чувствительной коже. Свободной рукой он находит Антонову, что всё пытается ухватиться за плоскую поверхность шкафа, и укладывает её на собственную голову, вновь направляя, контролируя весь процесс, пусть именно он сейчас в уязвимой позиции, на коленях, но Антон ни секунды не сомневается в том, кто сейчас в их тандеме главный. И это чертовски возбуждает, вызывая искрящуюся волну по всему телу, а оргазм медленно подступает по мышцам. — Арс, — выдыхает Антон, мягко сжимая пряди Арсеньевых волос пальцами, — я уже скоро... Арсений утвердительно мычит, не останавливаясь — наоборот, только плотнее сжимая губы и ускоряясь, и дыхание Антона словно синхронизируется, вырывается рваными вздохами из приоткрытого рта, а затем, коротко ахнув, Антон кончает, невольно удерживая на месте чужую голову рукой. От слабости в мышцах хочется сползти вниз по дверце, опуститься до уровня Арсения, но тот уже поднимается на ноги, прижимает собой, не позволяя упасть, и довольно облизывает припухшие губы. — Поставил галочку в списке желаний, — говорит он и осторожно гладит ладонью уже помятую рубашку на груди. — У тебя такой... — хрипит Антон, заглядывая в хитрые глаза напротив, — есть? — Конечно. — Что ещё там? Арсений подушечкой большого пальца проходится по нижней губе Антона и закусывает свою, и Антон подаётся вперёд, впервые выступая инициатором короткого поцелуя. — Это второе? — уточняет он. — Не-а. — Что тогда? — Узнаешь потом, — Арсений хитро прищуривается, отходит на шаг и по-хозяйски поправляет рубашку, а затем и помогает вернуть штаны с трусами на место. — Пойдём, не будем волновать мам, — безапелляционно заявляет он. Антону хочется возразить, тоже помочь Арсению справиться с возбуждением, ведь бугор на его штанах не оставляет сомнений в его наличии, но стоит посмотреть правде в глаза — лучше не вызывать подозрений. Антон нервно поправляет край рубашки, расчёсывает пальцами волосы и воровато осматривает коридор, когда они выходят из комнаты. Голоса по-прежнему доносятся из зала, и Антону впервые в жизни приходится признать, что женские разговоры, которые могут затянуться на несколько часов, умеют быть полезными. Арсений кивает головой в сторону кухни, приглашая следовать за ним, и Антон бездумно нащупывает в кармане пачку сигарет. И почему после оргазма всегда так хочется курить? Франц лежит на полу у пустой миски, жалобно смотрит на вошедших и громко хрюкает, то ли приветствуя, то ли с возмущением обращая на себя внимание. — Чё, кушать хочешь? — усмехается Арсений и тянется к кухонной тумбе, видимо, намереваясь подчиниться голодному взгляду. — Я покурю, — сообщает Антон, хватаясь за ручку балконной двери. — Ага. Антон прикрывает дверь с обратной стороны, поджигает сигарету и выдыхает дым в сторону покрытого сумерками города. Ветер оседает мурашками на коже, что ещё не остыла после чужих касаний и собственного пожара внутри, однако Антон уверен, что забрать тепло из груди он точно не сможет. И хочется улыбаться, впервые ощущая это греющее чувство влюблённости, пусть и совсем хрупкое, способное надломиться в любой неудачный момент, но, может быть, однажды удастся вырастить из него что-то крепкое, нерушимое. Наверное, много всего предстоит пережить и сделать, со многим разобраться — Арсений и правда сложный, но, как оказалось, не в вопросах поиска мест для свиданий, а со всеми своими жизненными трудностями. Балконная дверь открывается, и Антон лишь косит взглядом, подмечая знакомый силуэт, а Арсений встаёт у плеча, укладывая локти на ограждение, и громко вздыхает. — Арс? — осторожно зовёт Антон, вновь затягиваясь, чтобы выиграть пару мгновений. — М. — Можно спросить? Личное. — Попробуй. — Что у тебя с родителями? Арсений откидывает голову назад, всматриваясь в темнеющее небо, закусывает губы и бросает короткий взгляд на сигарету в Антоновых зубах, а тот понимающе её передаёт. — Много всего. Это сложно, — Арсений выдыхает дым и царапает ногтем большого пальца фильтр. — Я понимаю. Просто... Мама на днях уточняла, с кем я был, когда вечером на машине уехал. — Ты сказал? — Нет. Не знаю, что ей говорить и можно ли. — Она знает, что ты гей? — Нет, я не рассказывал. Хотя иногда думаю, что она могла бы меня принять. Она многое принимает, что не вписывается в рамки идеальных сыновей. Арсений грустно смеётся в ответ, затягивается снова и возвращает сигарету. — Твои бы смогли... принять? — тихо интересуется Антон, всматриваясь в малейшие изменения эмоций на чужом лице. — Нет. — Почему ты так думаешь? — Они знают, — бьёт правдой Арсений, а сердце Антона пропускает удар, не позволяя сказать ни слова в ответ. — Точнее, только мама. Отец бы убил. — Как, — хрипит Антон и коротко кашляет, — это случилось? — По глупости решил, что можно поделиться своими переживаниями. Давно ещё, в детстве. Мама плакала, — упавшим голосом рассказывает Арсений, а у Антона мороз по коже бежит — и вовсе не от уличной прохлады. — Сказала тогда, чтоб я не смел отцу ничего говорить, и больше мы никогда не поднимали эту тему. — И поэтому ваши отношения?.. — Ну да. Я закрылся, остыл, тогда ещё решил, что лучше вообще ничего не рассказывать. Это неправильно, наверное, я сейчас прорабатываю это с психологом, да и всю свою жизнь в целом. А родители, видимо, решили хоть где-то преуспеть и плотно занялись моим образованием. — Мне жаль, — Антон сводит брови и касается пальцами остывшей кожи Арсеньевой руки. — То есть все эти разговоры об успехах... — Да, знаешь, словно попытки закрыть самый болезненный факт моей биографии. Но иногда я думаю, что его, наверное, ничто не перекроет. Да и мама, кажется, тоже — неспроста меня никогда не спрашивают о личной жизни, будто боятся вновь услышать правду. — Что планируешь с этим делать? — Уезжать надо, — Арсений грустно улыбается, впервые переводя взгляд на лицо. — Куда? — шепчет Антон, а что-то тяжело бьет в горло от страха, что планы Арсения могут оказаться глобальными. — Да просто, отдельно жить. Говорят, что отношения с родителями могут наладиться, если разъехаться и перестать ежедневно маячить друг у друга перед глазами. Правда, я не уверен, что хочу их налаживать. Устал. Это «устал» словно эхом проходится по ушам, заседает в голове и отзывается в воспоминаниях о том, что Антон думал об Арсении прежде. Всё оказалось куда сложнее, чем те предположения о закрытом и тихом старом друге, который сам никогда не выступал перед гостями, делясь своим успехом. Как Антон и предполагал, Арсению эти разговоры не приносили удовольствие — кажется, наоборот, были лишним напоминанием о том, каких трудов ему стоило перекрыть запятнанную репутацию. Чувство несправедливости разжигается в Антоне ярким пламенем, а желание помочь Арсению становится слишком очевидным, чтобы его игнорировать. — Арс, если тебе будет нужна помощь, я всегда помогу, окей? Найдём квартиру, перевезём вещи... — Спасибо, — тихо говорит Арсений. — Всё почти готово уже. И квартира, и остальное... Морально тоже готовлюсь, а собаку, — он оборачивается на балконную дверь, — наверное, всё-таки заберу с собой. — Уже нашёл квартиру? Можно с животными? — Купил. Антон переводит круглые глаза на соседний дом, хоть и смотрит куда-то сквозь, размышляя о масштабах подготовки. Планы Арсения увеличиваются в представлении, и наверняка тому стоило немалых трудов их осуществить. Антон пусть и всегда мечтал поступить так же, обзавестись собственным жильём, иметь возможность уединиться в своём уголке, но сейчас он совсем не завидует Арсению из-за причин, по которым ему пришлось так действовать. — Это очень смело, — резюмирует он спустя несколько десятков секунд осмысления. — Ты молодец. — Осталось набраться смелости, чтобы свалить одним днём. Думаю, скандал будет... — Со временем они успокоятся, — Антон не уверен в своих словах — скорее, очень надеется. — Помиритесь. Они всё равно тебя любят. — Да, наверное. — Это всё... благодаря каналу? — почти шёпотом уточняет Антон, а взгляд так и блуждает по крышам чужих домов, поскольку тема царапается, когда экранный Арсений, демонстрирующий всего себя на большую аудиторию, теперь с каждым днём становится ближе уже за пределами сети. — Мгм, — Арсений хмыкает, разворачивается к ограждению спиной, откидывает голову назад, позволяя ветру взъерошить идеальную укладку, и вздыхает — свободно так, словно отпуская что-то в этот самый момент. — Закрою его к херам скоро. Знаешь, это всё-таки непросто... Грязно. Ты ещё смотришь? — Уже давно не смотрел. — Не нравится? — Не могу больше. Ты же вот, рядом, — Антон улыбается, трёт о металл давно погасшую сигарету и подходит ближе. — Я тебе всё лично потом продемонстрирую. — Договорились. А щёки уже начинает покалывать — то ли от прохлады вечера, то ли от улыбки, что становится только шире при взгляде на такого мягкого и будто бы уже своего Арсения.