Вино и пряности

Корво толкает Дауда к свае — высохшей и пропылённой, как они сами. У Дауда вспорото плечо и рукав пропитан кровью, у Корво останется опасный шрам на скуле — ещё немного, и он лишился бы глаза. Это нравится им обоим. Корво — настолько, что тот жадно впивается зубами между плечом и шеей, где кожа всё ещё нежная, будто у мальчишки, бьётся бледная синеватая жилка. Кажется, дай ему волю, и тот просто вырвет кусок мяса из Дауда, жадный и охочий до всего живого, кипучего. В Корво весь Серконос притаился ласковым зверем: солнце и песок, вино и масло. Пряный запах недолговечных полей, знойный полдень. Дауд не таков. Ему нравится эта жизнь, нравится быть в эпицентре, но… Корво дёргает завязки на его поясе, лезет в бельё обеими руками сразу, яростно толкается языком в рот и хрипит. Дауд ощущает себя таким же деревянным, как свая за его спиной, но он не в обиде — он заведён хорошей дракой на арене не меньше, чем Корво. Тот сжимает его яйца, второй ладонью обхватывает ствол и ведёт от основания к головке, растирает большим пальцем проступившую смазку. Коротко смеётся, будто взлаивает — чёртова гончая, взявшая след. Дауд тихо хрипит, когда Корво отстраняется и лезет в сумку за крошечной бутылочкой масла — Дауд не уверен, что укладывая её, Корво думал о заточке перед боем. Впрочем, сабля его заточена лучше некуда — и тому свидетелем дёргающая боль в плече. Боль возбуждает. Корво зажимает пробку в зубах и дёргает, сплёвывает куда-то в тёмный угол. Дауд думает: если бы кому-то взбрело в голову осудить их или просто поймать, им бы и стараться не пришлось: стоило только пересчитать оставленное стекло и пробки. Он думает: пора начать прибирать за собой, раз Корво этого не умеет. Тот приспускает собственные штаны, тянется поцеловать, шало улыбаясь, и Дауду не нужно видеть, чтобы знать: у него все пальцы в масле, и они скользят между ягодиц, сразу глубоко и яростно. Корво себя не жалеет и от Дауда просит его не жалеть, а тому и на руку: долгие танцы вокруг вымотали бы его окончательно. Хватает того, что с таким простым и естественным желанием мешается что-то ещё: это не место, где он должен быть, и это не то, что он должен делать. Тихий шёпот на ухо — как солано, как царапающая перепонки ярость природы, и он не принадлежит Корво. Корво глухо стонет, распахнутый и открытый, скользкими пальцами цепляясь за шею Дауда и подталкивая себе за спину. Дауд покорно вжимается членом между ягодиц, так тесно и жарко, даже он сам задыхается — мерно трётся, пока всё просто не происходит само собой, привычно и знакомо. Так было не всегда, но всегда начинал Корво, и Дауда это устраивало целиком и полностью. Он и сам хрипит от того, как горячо сжимается Корво, от того, как он в голос стонет — так, что Дауду приходится зажать его рот. Корво горячий и пылкий, и кому-то другому повезёт с ним. Кому-то, кто не будет Даудом. Он двигается яростно и грубо, держит ритм, который Корво нравится, стискивает его челюсть, как Корво нравится. Дауд делает всё — как Корво нравится. Того, к счастью, хватает ненадолго, и Дауд с облегчением выскальзывает, так и не закончив. Он мог бы довести дело до конца, но пыл драки уже улёгся, и держать дрожащего Корво ему нравится куда больше, чем до этой дрожи доводить. Он разворачивается спиной к деревяшкам снова, и сползает вниз, не заботясь о колючей соломе под задницей, о занозах, которые всё ещё можно здесь посадить. Он баюкает Корво на коленях, целует под алым росчерком на скуле, и это — первое настоящее. Нет, не так. Здесь всё настоящее. Но только этого он хочет — отметиться нежностью под болью, и не более. Корво вздыхает шумно, облизывает губы и затихает, прижимаясь плечом к груди, будто пытаясь ощутить сердцебиение. Дауд целует снова и прикрывает глаза. За всё нужно платить — он точно знает это; и если платить за секунды тишины и покоя в компании Корво нужно скользким и терпким — что же. Эту плату он может потянуть.