Закон человеческий

Когда ее не стало, внутри все немного опустело. Часть души вырвали, перемололи и снова вставили, сказав, что какое-то время будет вот так. Марат знал, что это навсегда. Такое не забывается. Даже когда тебе всего 14, и даже если пройдет много-много лет (что было сомнительно, учитывая его образ жизни), ее имя будет клеймом гореть на обратной стороне век. Искалеченная часть души кажется рудиментом, совершенно чужой — оставшаяся ее не воспринимает, пытается выжить, чтобы самой не загнуться. От бессилия хочется плакать и сдохнуть. И если со вторым есть все шансы, то за первое будут щемить пацаны, которые и так отреклись. Желание отомстить как вспыхнуло, так и потухло в одночасье. Внутри тлеют угли — это тихая ненависть на вселенную, которая так жестоко опрокинула. Если убрать все быдлянские замашки, грубость и показуху, то в сухом остатке Марат действительно хороший человек. Мягкий, добрый, состоящий из страхов. С возрастом начали появляться чешуйки хитинового покрова — время и общество того требовали, но осталось в Марате умение разграничивать, что есть черное, а что есть белое, несмотря на все полутона. Случившееся он считал иссиня-черным с примесью алого. На руках была кровь невинной девочки. Пойти к мусорам было последним делом, но правильным — наперекосяк всем пацанским законам. Просто Марат понял, что есть закон выше пацанского — человеческий. Он сделал выбор не в пользу придуманных, раздутых, нахуй никому не нужных устоев, а в пользу остатков собственного сердца. Он так делал всего пару раз в жизни: когда познакомился с Андреем и сейчас. С Андреем этим общаться вообще поначалу зашквар был, но тот почему-то сразу начал впитывать законы улиц, а потом на деле применять. Даже слишком уж быстро малый повзрослел. Ставка на Васильева не прогорела. Прогорела ставка только на себя. Для 14-летнего подростка с еще не окрепшей психикой — это удар под дых, когда мировоззрение так резко рушится: близкие становятся чужими, а белое черным. Мир вокруг — фарфоровая ваза — трещинами исходит, а жизнь нужно как-то собирать заново. Через подобное не все взрослые проходят, а тут все и разом. От трели дверного звонка раскалывается голова. Конечно, кто же это еще мог быть? Андрей, преданный мальчик Андрей, который, как оказалось, и в огонь, и в воду за Маратом. Суворову поначалу казалось, что Андрей мозгами еще совсем маленький. Теперь, видя его еле стоящим на ногах, с рассеченным лицом и капающей кровью из носа и с костяшек, ему так больше не кажется. Он как-то быстро заматерел, нарастил на слабые косточки мясо (принципы), сухожилия (взгляды) и жилки (позиции). На секунду, лишь на одну, но очень долгую (время ведь относительно, Марат в какой-то потертой книжке читал), становится страшно, потому что Пальто в своем порванном пальто вот-вот кони двинет. И будет конь в пальто. Марат бы пошутил, но страх превращается в липкую тревогу, стекающую по внутренним стенкам органов. Стоп-кадр заканчивается, Марат подхватывает падающего в рапиде Андрея и тащит в ванную. Бежево-коричневая плитка отваливается, краска в ванной местами отколупалась — ее хочется содрать мозолистыми пальцами. Марат сажает Андрея на бортик ванны, и со всей строгостью, на которую способен, приказывает: — Не падай мне тут. А сам уходит искать в коробках аптечку, естественно безрезультатно, потому что находит только бутыль спирта и ватки (на том спасибо). Руки немного подрагивают, когда приходится откручивать крышку пузыря. Глотнуть для храбрости уже не кажется абсурдной идеей. Андрей на хую вертел приказ сидеть прямо, его кренит назад, поэтому когда Марат возвращается, он чуть ли не падает спиной в чугунную ванну, но Марат его вовремя цепляет, удерживая на месте. — Ща больно будет, — предупреждает Марат, понимая, в целом, что это никак не избавит от страданий и можно было промолчать, но, как говорится, предупрежден — вооружен, а еще хочется словами разбить напряжение, пахнущее застоявшейся водой. Андрей мычит в знак протеста. — Терпи. Пацан ты или нет? Действительно, вопрос интересный. А пацан ли теперь Андрей? Он ведь сделал выбор. И явно не в силу банды — от этого паскудно на душе и сосет под ложечкой. Где-то на задворках мозга Марат понимает, что он стал причиной этой заварухи, этого разбитого лица, но сейчас не хочется истязать себя виной, это на десерт, позже, когда он этому дураку лицо обработает. Дурак шипит от прожигающего нежную кожу спирта. Марат сам убедился, что нежная, пришлось пройтись пальцами по щекам. Глупость несусветная, минутное наваждение, но хочется прикоснуться еще. Мысли разбивает Андрей, решивший подать наконец голос: — Смотри, как получается, ты стал как я в начале, — звучит тихо и хрипло. —Что? Ты меня сейчас чушпаном назвал? — Я о другом. Марат хмурится и молчит. — Я в начале был мягче что ли, без жести этой. А ты был.. Ну пиздец каким упертым и бесстрашным. Баланс вселенной, шаришь? — голос потихоньку стихает к концу, словно октава окончена, эдакое логическое завершение, но на деле это мандраж. Его крайняя стадия, еще пять секунд — и либо вырвет, либо психоз. Потряхивает. Нервы сбоят, потому что в этой фразе заложено столько невыговоренных разрывающих слов. Какая-то квинтэссенция чувств — и страха, и привязанности, и поддержки. А еще почему-то интимность. Тонкая, словно волокно ручной вышивки. Звенящая, серебристо-белая, взрывающаяся в сердце. Загораются щеки. В груди начинается оттепель. — Ты как они, да? Так же считаешь? — в вопросе столько надежды, что даже глухой бы услышал: «Прошу тебя, скажи, что не считаешь меня предателем. А если и считаешь, умоляю, не отворачивайся от меня. Если отвернешься, я ебнусь без тебя, у меня вообще души не останется. Тот кусок в груди — весь твой». — Нет, не считаю. Я бы не сидел тут, если считал бы. Марат смачивает новую ватку спиртом, и смотрит оценивающе на фронт работ. Он разбитые губы до последнего обходил, чтобы, не дай бог, лишнего не натворить. Со своей и так сомнительной репутацией прослыть еще и пидором — это нонсенс. — Тебя отшили, да? Лучшая защита — это нападение. Забить голову диалогами, пространство вопросами, чтобы не было тетриловой тишины, в которой черканешь спичкой, и все на воздух взлетит. Андрей это тоже чувствует. Марат знает, что Андрей чувствует. Андрей знает, что Марат знает, что Андрей чувствует. По-па-дос. Андрей улыбается и смотрит в пол, вздыхает, пожимая плечами, мол что есть то есть, а потом резко переводит взгляд на Марата. В этом взгляде отчетливо читается: «да, я знаю, что мы оба это чувствуем». — Не смотри так. — А как мне смотреть? Марат ловит себя на том, что ватка давно скукожилась и распалась, и размазывает он кровь по лопнувшим губам Андрея не хлопчаткой, а кончиками пальцев. Вот теперь точно пиздец, выбивающий электрические пробки, разливающий Иордан из берегов, заставляющий желудок сжаться в неизведанном, новом чувстве — предвкушении. Тысячи иголок, впивающиеся с изнаночной стороны легких, поражающие альвеолы; и жар в груди, тихий, подступающий в глотку волнами. Воздух словно накачали влажностью, дышать получается через раз — в груди хрипит. Приходит старая добрая сестра предвкушения — желание. Оно формируется в голове с огромной скоростью, за которой Марат не поспевает. На желание хочется накинуть поводья, обуздать, взять в ежовые рукавицы, что угодно, лишь бы оно не оформилось в полноценный призыв к действию. У Марата и так все по пизде, а эти недооформленные желания вообще ни к селу, ни к городу. Кому он сейчас нужен такой? Брошенный одинокий предатель с выкорчеванными корнями, с перевернутым принципами, без бетонного фундамента, на котором можно вышагивать, не боясь утонуть в незастывшем цементе. У него ни авторитета, ни уважения к себе, ни близких вокруг. Перспективы его начинаются и кончаются в пустынном полигоне с торчащей из-под земли арматурой. — Но ведь из арматуры можно и статую сделать? Современное, мать его, искусство. И отпиздить кого-то тоже. Боец. —Можно. Наверное? Ты там спирта перенюхал? — с опаской спрашивает Андрей. Вопрос теряется в губах, потому что его целуют.