my dear friend

Lights are on — Tom Rosenthal

х Почему? За что ты так со мной?! Пожалуйста, прекрати мне сниться! х

#% Чхве Бомгю %#

      — Ты сегодня рановато, Ёнджун-а. — Субин рассматривает поникшего, словно раздробленного на микрочастицы пациента.       Как ведущий психиатр дорогой частной клиники, Субин с лёгкостью может сказать, что настолько запущенный случай у него впервые. Когда Чхве Ёнджун в возрасте девятнадцати лет впервые ступил на порог его кабинета, был совсем разбитым ребёнком в его глазах. Мальчик молчал на встречах, даже не давая материала для работы, только поэтому Субин поставил в строчке «диагноз» лишь депрессию, стараясь хоть как-то разговорить парнишку, но всё шло пухом да прахом, стоило лишь спросить причину столь подавленного состояния.       Квалифицированному психиатру потребовался год, чтобы хоть как-то начать завязывать диалог с Ёнджуном, не провоцируя триггеров и режущих слух криков отчаяния, порождающих где-то в глубине чистый ужас. Не хотелось признавать, но Субин после него и правда хотел просто уволиться и стать школьным психологом, разбирая драки нерадивых школьников и выяснять причины их агрессивного поведения, попивая чай с работниками медицинской комнаты Сеульской школы.       — Знаете, Хённим, — задумчиво произносит Ёнджун, раздирая пальцами кутикулу чуть ли не до крови. — Сегодня ровно три года с этого события.       — Ты про свою первую любовь? — И Субин вспоминает, даже видит того мальчишку прямо перед собой.       — Да, вы ведь прекрасно всё знаете. — Ёнджун останавливается, а после почти плача продолжает: — Он мой единственный и приходит ко мне во снах, отвечая мне, что тоже любит меня.       Взрослый мужчина вновь обращается мальчонкой с пустым, блеклым и безжизненным взглядом; бледной кожей с рисунками вен на запястьях и руках, что так легко очертить шариковой ручкой; искусанных до кровавых корочек губ, кои вот начнут собирать алые капли — кровавые бусины. Он узнаёт каждую черту во взрослом мужчине, погружаясь в те дни вместе с пациентом, стоит лишь парню начать свою скрытую от слуха и взора историю.

◾️

Декабрь.

Две тысячи восемнадцатый год.

      — Эй, Бомгю-я, я принёс твои люби… — из комнаты в общежитии под номером четыреста тридцать восемь донёсся крик, подобный рёву животного, — …мые пирожные.       И Ёнджун знал, кому принадлежал этот крик отчаяния: его лучшему другу Чхве Бомгю. Их, конечно, сложно было назвать просто друзьями, ибо поцелуи под Лану Дель Рэй делить не особо по-дружески, так же как и спать в одной кровати, залезая рукой под футболку. Ёнджун любил. До дрожи в коленях; до скупых мужских слёз в подушку поздними ночами, стоило Бомгю пойти на свидание с какой-то симпатичной девушкой; до сладостных вздохов, стоило разнеженному Бомгю прилечь на плечо своего верного друга при просмотре фильма. Наверное, именно поэтому, оставив пирожные в коридоре, Ёнджун вбежал в комнату, с силой дёргая дверь и стремительно приближаясь к дрожащему в судорогах телу, благополучно отдёргивая руку с лезвием Бомгю от тонкого запястья.       — Бомгю! — Времени обдумывать очередное обращение совсем не было. — Какого хуя ты творишь? — Лезвие полетело под батарею, к пыльным клубкам и паре грязных носков Ёнджуна.       Но Бомгю трясся, роняя слёзы на прохладный пол, покрытый ламинатом. Губы парня кровоточили, лицо бледное, с яркими тёмными кругами под глазами, ибо отсутствие нормального сна отвратительно сказывалось на организме и внешнем виде. Ёнджун быстро осмотрел комнату, пытаясь понять, что же сейчас спровоцировало истерику его дорогого друга, и нашёл причину слишком быстро: на полу лежали телефон с открытым чатом и разбитая вдребезги тарелка с недоеденной порцией.       Пазл сложился так же быстро, как и руки Ёнджуна подхватили худощавое, покрытое шрамами и царапинами тело, перетаскивая на кровать. Бомгю, подобно тряпичной кукле, не сопротивлялся и в целом не подавал никаких признаков жизни. Руки, действуя совсем как на автомате, закутали дрожащее тело в плед, а ноги понеслись к полке соседа, далее к раковине, попутно подхватывая пустой стакан.       — Открой рот, Бомгю. — Судорожно, но очень вовремя в руках оказался анафранил и стакан воды из-под крана; однако парень не реагировал, уставив взор в пустоту. — Я попросил тебя.       Голос звучал строго, но только так Бомгю мог хоть что-то осознавать в таком состоянии. Ёнджун знал, что во всём виноват Тэхён и его едкие комментарии по поводу внешнего вида Бомгю. Залезть в голову младшего невозможно, ведь так было бы проще — просто очистить, как память в телефоне от лишнего кэша, и жизнь покажется просто свежайшим сладостным мёдом. Однако всё, что мог Ёнджун, — наблюдать и быть рядом, пока его друг боролся с внутренним «Я». Губы Бомгю прямо из рук Ёнджуна обхватили таблетку, погружая горечь в обличии кружочка в рот, после запивая парой глотков воды. Ожидаемый кашель последовал быстрее, и Ёнджун устало плюхнулся около кровати, держа Бомгю за его слабую бледную руку, сплетая пальцы с суставами, обтянутыми кожей.       — По… — Бомгю заикался, и его пустые глаза смотрели прямо на Ёнджуна, — …пожайлуста.       — Пожалуйста что? — Ёнджун тихо вздохнул, пытаясь сдержать поток нахлынувших слёз. — Говори понятнее, Бомгю-я.       — Полежи со мной.       Всё, что выражали стеклянные глаза, — страх и боль, не более, но Ёнджун не мог противиться.       Он лёг рядом, сгребая болезненно скрючившегося Бомгю в объятия, параллельно нашёптывая ободряющие слова в духе: «Я рядом, всё в порядке». Вновь тело Бомгю расслабилось, зубы боле не стучали, а дыхание восстанавливалось; однако хотелось говорить, говорить, говорить без остановки, какой же Бомгю прекрасный; приготовить ему вкусный завтрак с расчётом на то, что он не услышит «Не хочу, хён, извини», и поесть с ним; показать, что его бледное безжизненное тело вовсе не противное и он любит каждый шрам на нём, коих было немало; однако его единственное предназначение здесь — просто быть рядом.       — Так значит, он нравился тебе? — прерывает рассказ вопросом Субин, параллельно записывая часть истории в небольшой блокнот.       Трудно поверить, что в столь раннем возрасте Чхве Ёнджуну приходилось ухаживать за явно нездоровым человеком, выхватывая у него лезвия из рук. Всё кажется сказкой, придуманной на ходу; однако лицо парня выражает лишь боль и отчаяние. Ёнджун продолжает смотреть в пол, слабо кивая головой и обкусывая нижнюю губу островатыми клыками. Именно тогда Субин понимает, каково это — без образования пытаться спасти того, кто не хочет этого.       — Ты не сбежал, потому что любил? — Видимо, прямо сейчас Субин понимает, на что способна настоящая любовь, без примесей липкой пошлости и разврата, которые поглощают поколение.       — Вы правы. Но я не успел даже сказать этого.       Горечь в голосе ударяет по сердцу, приостанавливая его ритм, но Ёнджун продолжает историю, безжалостно разбивает Субина и дальше не жалеет раненный рассказом орган.

◾️

Январь.

Две тысячи девятнадцатый год.

      — Как думаешь, хён, каково это? Умереть. — Бомгю сидел на столешнице, осматривая занятого Ёнджуна. Вопрос был интересный, но сердце билось в разы быстрее, стоило Ёнджуну лишь подумать, что Бомгю испарится, исчезнет бездыханным телом под непробиваемой крышкой гроба.       — Мне кажется, что нам об этом думать ещё рановато.       Ответ был смазанным, ведь точного он не знал и не хотел.       Приятный аромат фирменной глазуньи приятно щекотал нос, позволяя услышать бекон и сыр. На удивление, Бомгю становилось чуть лучше, и он начал завтракать с Ёнджуном, уплетая приготовленную пищу с безумным аппетитом. Карие глаза сияли, будто здоровым блеском. Бомгю смеялся, шутил несуразные шутки, но для Ёнджуна не было ничего смешнее и прекраснее улыбки, цветущей на подживших губах. Казалось, что всё налаживается и больше не придётся бояться покинуть комнату на день, ибо продукты не падали с потолка. Бомгю было легче, и это грело душу, одаривая теплотой и объятиями со спины, пока любимый голос парня твердил о том, что Ёнджун должен об этом думать, раз он старше на два года; однако теперь это казалось лишь глупой шуткой и поддразниванием.       Эти мысли существовали надеждой лишь до того момента, пока Бомгю не свалился на пол спустя неделю, держась за голову, вырывая волнистые пряди собственными пальцами. Глаза-пустышки смотрели в пол, пока губы раскрылись в немом крике. Это то, чего больше всего боялся Ёнджун — всё снова по-прежнему. Он сразу же соскочил со стула, подлетая к дрожащему телу и уволакивая его между собственных ног. Бомгю трясся, беззащитно хватаясь за порванную и пахнущую яичницей домашнюю футболку Ёнджуна, всхлипывая и глотая слёзы, пока крепкие руки обвивали его тело, хоть немного согревая и успокаивая. Пальцы Ёнджуна забирались в пряди, поглаживая кончиками кожу головы.       — Почему… — шептал надломанный голос, принадлежащий его другу. — Почему ты не позволяешь мне сдохнуть?       Слова, словно бритва, так часто касавшаяся тонкой кожи на запястьях его дорогого друга, врезались в душу, извлекая всё живое, заменяя адской болью в районе сердечной мышцы. Пальцы остановились, как онемевшие, не в силах сдвинуться с места и продолжить успокаивающие поглаживания. Слёзы, незваные гости, прыснули незамедлительно сияющими кристаллами, стекая по покрасневшим щекам, моросью опадая на растрёпанную макушку волнистых прядей. Руки непроизвольно крепче прижали мужскую фигуру к себе, как и макушку, укладывая подбородок на растрёпанные волосы, словно она вот-вот незаметно исчезнет, оставляя после себя лишь морозную пустоту заместо болезненного тепла.       Будь воля ёнджунова, забрал бы все муки и страдания себе, заменяя душу и сознание Бомгю белоснежным полотном, саморучно раскрашивая его в яркие оттенки счастья и приятных моментов; однако судьба, или же сам Бомгю, решил иначе, оставляя Ёнджуна лишь с дрожащим в агонии телом между ног и рук.       — Потому что ты дорог мне.       Истинное, сокрытое в самом укромном уголке сердца, не позволяло себе показаться, укутать собственным теплом и восхищением. Любовь, жившая внутри Ёнджуна, не могла увидеть света и принятия — это что-то запретное, тлеющее в лёгких, лишая возможности вздохнуть полной грудью. Ёнджун не мог представить жизни без Бомгю, забирающегося ночью в его кровать, сворачиваясь комочком теплоты под боком и сладко засыпающим, стоило лишь руке Ёнджуна обхватить фарфоровую талию и немного притянуть мужское тело к себе. Столь интимные моменты порождали надежду, всё ещё живущую на подкорках мозга, бережно образовывая нейронные связи.       Бомгю медленно успокаивался, начиная дышать чуть размереннее. Ёнджун наблюдал, как чужие плечи начинают дрожать чуть меньше, а напряжение в теле лучшего друга испаряется, заменяясь теплом от его тела. Ёнджун тыльной стороной запястья стёр слёзы с собственного лица, наконец встречаясь с холодно-коричневыми кристаллами.       — Посмотри со мной. — Бомгю прервался, утыкаясь раскрасневшимся носом в плечо Ёнджуна. — Мультик. Я хочу Красавицу и Чудовище.       Ёнджун — никто, чтобы отказывать ему. Всего одно слово, и он кинет к его ногам всё, что только пожелает, лишь бы остался с ним и дышал. В тот день парни и правда смотрели на экране ноутбука Ёнджуна мультфильм, параллельно комментируя. Бомгю, как маленький мальчик, восхищённо наблюдал за развитием сюжета, иногда делая слабые глотки имбирного чая, заботливо приготовленного руками Ёнджуна. Момент был полон покоя и сладостного комфорта, пока не перерос в интимный, стоило лишь Бомгю прижаться скулой к его грудным мышцам и не поднять карие стекляшки на покрасневшее лицо.       — Ты знаешь, что такое любовь? — Губы Бомгю растянулись в слабой улыбке. Он правда выглядел заинтересованным в вопросе, продолжая: — Ты влюблялся, хён?       — Почему ты тогда не признался, Ёнджун-а? — снова перебивает Субин, желая тщательнее понять ситуацию между ними.       Ёнджун улыбается, кажется, впервые за их разговор. В его глазах до сих пор тлеет огонёк любви — совсем крошечный, погибающий в цунами боли и разочарования, возможно, даже в самом себе. Это то, что Субин не может понять и выяснить, учитывая свои навыки и образование. Ёнджун — неразгаданная загадка, прямо сейчас излагающая своё прошлое дрожащим голосом, иногда останавливаясь, словно вынимая слова из своего сердца. Вопросов пригоршня и ещё одна кучка, но Субин ждёт, предполагая, что узнает абсолютно все ответы на свои вопросы.       — Не смог.       Всё на поверхности, копать глубже огромного смысла нет, но Субин хочет знать всё.       — В любом случае, вряд ли бы это что-то изменило.       Рассказ продолжается, обретая всё больше красок.

◾️

Февраль.

Две тысячи двадцатый год.

      Комната в общежитии погрузилась в сладкий мрак и покой. Плакаты их любимых групп освещались слабым светом фонаря с улицы, фигурки POP, принадлежащие Бомгю, чётко расставлены по очереди, а та, что дарил Ёнджун на новый год, стояла по центру, словно их предводитель. Уют был образован за счёт их совместно нажитого хлама и присутствия Бомгю, вечно раскидывающего свои безделушки по полочкам, на шкафы и столы, даже подоконники. Штора от тихого дуновения ветра дышала и поднималась, пропуская через сатин свежий воздух из приоткрытой форточки. Хоть Бомгю не становилось лучше, а антидепрессанты постепенно делали из него подобие зомби, сегодня он спал спокойно в своей кровати, даже если Ёнджуна и расстраивало его отсутствие под боком — это счастье.       Ближе к рассвету сознание Ёнджуна освобождалось от навязчивых мыслей о скором признании в своих чувствах и тревогах, что это всё лишь испортит. Тело становилось ватным, так и норовило провалиться через матрас, а после и дно кровати, встречаясь позвоночником с твёрдой поверхностью пола. Он не шевелился, поддаваясь ощущению покоя и безмятежности, и начинал видеть первые ночные грёзы, медленно превращающиеся в полноценные сны о счастливом будущем: хомячке и здоровом Бомгю, бегающим за Ёнджуном с очередным сайтом по розыгрышам дорогих вещей с помощью рандомайзера, пока крик виновника грёз не становится слышен в полусонном состоянии.       Бомгю, свернувшись в позу эмбриона, надрывно кашлял, словно вот-вот выплюнет один из своих органов. Горячие слёзы обжигали его лицо, не позволяя даже полноценно открыть веки и понять, что всё происходящее было лишь сном и плодом его подсознания. Сухие, слегка трескающиеся губы лишь нашёптывали хВатит. Комок ужаса и боли, что так некомфортно образовался в гортани Ёнджуна, не смог быть проглочен или хоть на каплю опущен ниже, не перекрывая дыхание. Бомгю продолжал глухо кричать, зарываясь зарёванным лицом в ткань наволочки. Совсем аккуратно, пытаясь не спугнуть Бомгю в его приступе, Ёнджун поднялся с кровати под очередные возгласы в подушку.       Прẽķрæти, я нę кøсти!       Ёнджун не мог пошевелиться. Ноги отказывались сделать ещё пару шагов, чтобы, наконец, лечь к Бомгю в кровать и обнять его, как обычно, нашёптывая слова поддержки и поглаживая впалый живот тёплыми кончиками пальцев. Он стоял около кровати, и его взгляд был прикован к силуэту, освящённому лишь бликами уличного фонаря, пока слова еле обрабатывались мозгом, проникая вглубь, осадком покрывая всё внутри. Колени подгибались, собственные руки тряслись, подобно листве при сильном ветре. Шум в голове становился лишь сильнее, пока Бомгю продолжал, выгибаясь и хватая тонкими пальцами края скомканного одеяла.       Ħe çмẽй! Нет! Я жẽлæнñый!       Больше Ёнджун не мог дышать, падая у кровати Бомгю. Каждое слово, покинувшее сухие уста, разбивало, выкачивало кровь из сердца, заставляя упиваться ей гортанно, давясь и пытаясь выплюнуть. Желчь распространялась внутривенно, пока желудок был готов вывернуть наружу весь плотный ужин, разделённый с тем, кто сейчас извивается в кровати, не зная, за что ухватиться. Горькие слёзы стекали по щекам Ёнджуна, оставляя мокрые пятна на шортах, пока руки вырывали только недавно подкрашенные в чёрный волосы.       Проснулся Ёнджун на полу, свернувшись клубком. Однако на его теле лежало одеяло с кровати Бомгю и подушка рядом с носом, на которой мирно сопел обладатель всех вещей, уткнувшись куда-то в грудь. Ёнджун не помнил, в какой момент его сознание перестало работать, и он отключился, позабыв о том, что вовсе не в кровати, и не уследив, когда Бомгю снова оказался под боком, привычно засыпая. Соответственно, эта ситуация была благополучно забыта в сознании обоих, словно не имела никакого значения.

✖️✖️✖️

if u think i’m pretty — Artemas

      — Хён, а ты считаешь меня красивым? — Бомгю, привычно сидевший на кровати Ёнджуна, сегодня выглядел более воодушевлённым, чем обычно.       Ёнджун только вышел из душа и весьма удивился такому вопросу. Стоя лишь в полотенце, комфортно обёрнутом вокруг бёдер, он задумался, как бы корректнее ответить на вопрос. Рассказывать всё, как было, не скрывая совсем ничего, не выйдет, иначе станет очевидным, что его отношение к Бомгю выходит за рамки дружеской привязанности и может испугать его, но всё же парню удалось выкрутиться из ситуации.       — Конечно, Бомгю-я, ты очень красивый, — улыбнулся Ёнджун, прочёсывая пальцами мокрые пряди чёрных волос, и уселся на собственную кровать.       Бомгю, немного странно улыбнувшись, забирался на колени Ёнджуна, обвивая руками чужую шею. Столь смелое действие от лучшего друга вызывало уйму негодований и каплю возбуждения, потому что Бомгю был поистине прекрасен, несмотря на его болезненную худобу. Ёнджун сглотнул, понятия не имея, что сказать или сделать в подобной ситуации.       — Тогда прикоснись ко мне, — дрожащим голосом произнёс Бомгю, наклонившись к его уху.       Разряд тока пронизил тело, поражая каждую частицу и останавливая сердечную мышцу; однако руки послушались и нашли своё место на чужой талии, сжимая пальцами ткань тонкой футболки. Бомгю, слегка смутившись, сглотнул и припал к пухлым губам напротив, не двигаясь, только ожидая реакции. Спустя несколько секунд осознания Ёнджун отреагировал, перехватывая инициативу на себя, сминая потрёпанные от укусов губы своими мягкими и пышными. Голос разума твердил, что это неправильно и он не должен этого делать, но после послышался другой голос — желания.       ĘЩë       Одним движением Бомгю оказался прижат между кроватью и телом Ёнджуна, пока последний с безумным желанием и голодом целовал чужие губы. Пальцы оказались под футболкой, ногтями впиваясь в нежную кожу на теле Бомгю, под томные вздохи в поцелуе и влажные звуки. Руки Бомгю сильнее прижимали, а пальцы играли с тёмными прядями на загривке, оттягивая и возбуждая только сильнее. Внутренний голос снова твердил о неправильности действий Ёнджуна и предлагал остановиться, но       Ты тąк xøтęл этœго, ñе çмẽй остаæнавливатьçя!       Полотенце, обёрнутое ранее вокруг бёдер, было где-то на полу, забытое и никому ненужное. Пальцы быстро поддели футболку на теле Бомгю, отстраняясь от губ и быстро стягивая, отбрасывая её в угол комнаты. На лице Бомгю цвёл румянец, однако Ёнджун снова жадно целовал его, скользя пальцами по животу Бомгю. Губы спустились к шее, по-собственнически оставляя алый цветок-засос, продолжая выцеловывать каждый сантиметр бархатной кожи под вздохи и гортанные стоны. Всё казалось нереальным сном, видением, что развеется, стоит махнуть рукой; однако каждое ощущение было реальным, как два каменных стояка парней в их комнате.       — Ты точно… — Договорить Ёнджуну не позволили, отвечая полустоном, таким простым и желанным.       — Продолжай, не останавливайся.       Из уст Ёнджуна вырвалось рычание. Одним движением руки шорты и нижнее бельё оказались около полотенца, а чужие худощавые ноги — на плечах. Так как лубриканта, по понятным причинам в комнате не имелось, Ёнджуну пришлось облизывать свои пальцы под заинтересованный и стыдливый взгляд снизу. Ёнджун наклонился ниже, одной рукой обхватывая обе ноги на своих плечах. Бомгю, конечно же, отвёл взгляд, стоило кончикам пальцев огладить напряжённое колечко мышц и надавить, выбивая из лёгких возбуждённые вздохи.       — Ты сам попросил меня, Бомгю-я.       Пальцы вошли в разгорячённое нутро, ощущая плотность влажных стенок, аккуратно толкаясь под чужой болезненный стон.       — Какой ты тугой.       Слова Ёнджуна, не нарочно вырвавшиеся из лёгких, были последней каплей. Пути назад больше не было — пальцы уже растягивали под собственный член стенки ануса друга, без стеснения стонущего и просящего большего. Первое время пальцы двигались медленно, стараясь не доставлять дискомфорта и излишней боли девственно узкому Бомгю, пока адреналин не завладел телом, отключая здравый смысл и лишь ускоряя движения рукой. Пальцы один за другим добавлялись и вытряхивали новые, более громкие, низкие мужские стоны. Ёнджун не хотел видеть в своей постели никого, кроме Бомгю — с таким же мужским телом, каменно стоящим членом, сочащимся предэякулятом, разбросанными по подушке волосами, впалым животом, прекрасно видными из-за худобы рёбрами и острым кадыком, прекрасно поднимающимся, стоило лишь парню снизу запрокинуть голову и сглотнуть.       — Пожалуйста, — умолял Бомгю, сжимая в руках простынь, лишая последней выдержки своего хёна. — Трахни меня наконец.       — Не переживай, я хорошо тебя трахну.       Ёнджун не выдержал, и с громким звуком пальцы покинули чужое нутро, обхватывая собственный член. Слюна нитями опадала на головку, дабы избежать дальнейшего дискомфорта.       Одним движением возбуждённая плоть погрузилась в узковатые стенки, и Ёнджун наблюдал, как ноги на плечах дрожат, а поясница Бомгю выгибается. Дыхание его было быстрым, будто тот пробежал кросс в десять километров, вовсе не останавливаясь на передышку. Спустя несколько минут комната наполнилась шлепками тел и низкими стонами двух парней, совершившими недопустимое для их дружбы.       — Ты жалел об этом? — Субин снимает очки, откладывая их подальше. Невозможно поверить, что тот запуганный мальчик и правда за несколько месяцев до их первой встречи, занялся любовью с близким другом.       — Первую неделю — да, — вздыхает Ёнджун, закрывая лицо руками. — Но потом я смирился, потому что мы начали регулярно заниматься сексом на наших кроватях, соединённых в одну.       — И где этот парень сейчас? — Субин хочет услышать явно не тот ответ, который даёт ему Ёнджун.

◾️

Arms Tonite — Mother Mother

Март.

Две тысячи двадцатый год.

      С самого утра поведение Бомгю было странным. Он слишком долго засматривался на ценные ему вещи, много обнимал и целовал Ёнджуна в губы, нос и остальные части лица, хотя они даже не были официально в отношениях. Никто об этом не зарекался, но и сказать «Я тебя люблю» друг другу они тоже не могли. Ёнджун много улыбался и смеялся, думая, что всё правда налаживается, и верил в то, что сможет предложить Бомгю встречаться после его дня рождения; но он ошибался.       — Бомгю-я, я схожу в магазин, ладно? — Голос Ёнджуна был нежным и доносился около двери под шелест дутой куртки, на что Бомгю лишь улыбнулся и кивнул.       Настроение было прекрасным, и в магазине он провёл около получаса, после начав предчувствовать что-то неладное. В ускоренном темпе купил всё нужное и направился в общежитие, стараясь выкинуть дрянные мысли из головы. Пока Ёнджун шёл по коридору, чувство тревоги возрастало, вызывая спазмы в мышцах и боль в голове. Дверь в их с Бомгю комнату была приоткрыта, и стоило Ёнджуну заглянуть — губы раскрылись в немом шоке, а глаза неестественно расширились.       Бомгю лежал посреди комнаты, рядом с ним лужа крови с лезвием, охваченным алым, имеющим начало от запястья парня, лежащего без сознания. Пакет был забыт в коридоре, а Ёнджун, наплевав на всё, бросился к Бомгю, аккуратно поднимая его и обнимая; закрыл рукой рану, зажимая её. Бомгю почти не дышал, лишь улыбался и смеялся, казалось, узнав Ёнджуна.       — Бомгю. — Он плакал, смотря на бледное лицо Чхве Бомгю, не имеющего сил даже полноценно открыть глаза. — Я вызову скорую, ладно?       — Исполни моё последнее желание. — Голос Бомгю был тихим и еле слышным, словно на это уходят последние силы. — Поцелуй меня и позволь мне умереть.       Сначала Ёнджун махал головой из стороны в сторону, не желая принимать условия игры Бомгю, но он снова никто, чтобы отказать ему. Чувственно, безумно нежно, словно он касался чего-то хрупкого, поцеловал, забирая из чужих уст последний вздох и удовлетворённую улыбку, пока его собственные признавались в любви уже бездыханному телу.

Именно так Чхве Бомгю умер в ночь с двенадцатого на тринадцатое марта, ровно в двенадцать ночи, на руках у парня, который так и не успел сказать своё «Я люблю тебя» и посещал гранитный памятник каждый год, принося новую фигурку и предлагая встречаться, оставляя последнее живое около чёрно-белой фотографии.